И всё-таки Мисаки Минато вам, ня ~_~

Мисаки Куроэ, Марико Сибо-Лэйн и Люси Рей в постоялом дворе «Сказки берега Мечей» пробыли недолго и, рассказав свои «пропускные» истории – отправились дальше, кто куда. Постоялый двор был старый, трехэтажное здание, увитое диким виноградом и стоявшее над обрывом, на дне которого шумел быстрый горный ручей. Тут часто бывали туманы, так, что ели на той стороне ущелья становились невидимы из окон, и казалось, будто ты в корабле, который плывет по морю в полный штиль. Некогда он назывался «На краю галактики», но после владелец переименовала свое заведение в «Сказки берега мечей», чтобы больше соответствовать Лору*1 того мира, к которому он приписан. И так их трое появилось в то туманное утро. Первой прибыла девочка на говорящем мотоцикле, путешествующая по страницам прочитанных некогда книг, её звали Люси, Люси Рей. С ней была девочка, живущая в «ведьминой» шляпе, закрепленной у седла того самого говорящего мотоцикла «Гермес» и тоже путешествующая по книгам библиотеки, путь в которую лежит через тайник в той странной шляпе. Девочку звали Марико Сибо-Лэйн, кареглазая шатенка со взглядом столь невинным и кротким, что могла работать укротительницей диких зверей и столь мудрым, словно бы успела прочитать все те книги, что стеллажами в трехэтажных дом возвышались в карманном мирке, который она построила из книжных страниц. Последней прибыла Мисаки Куроэ, ей было от силы десять, она часто смущалась, краснела и старалась скрыть длинные клыки, временами проглядывавшие и придававшие её миловидному лицу весьма замысловатый вид. Длинные черные прямые волосы и темные глаза Мисаки оправдывали её фамилию, или второе имя, или что-то важное из её прошлого. В любом случае она находила дверцы снов и пользовалась ключом от всех дверей, который выковала для неё сама Алиса МакГи, ДМ. Этот интересный ключик – из желтого металла – висел у девочки на шее, а острые клыки отпугивали большинство желавших тот ключ заполучить…

***

cfa2

  http://misakikuroe.wordpress.com/

Примечания

***

*1 После того как Искусственные Интеллекты – сестры Алиса и Чарли МакГи вошли в Технологическую Сингулярность и убедительно доказали всему человечеству что вся вселенная – всего лишь один большой квантовый компьютер, а его атомно-молекулярный, наблюдаемый человеком уровень – написанная для квантового «железа» программа – время было ими упразднено. Можно сказать, что события происходят в Нексусе и постоялый двор «Сказки берега мечей» существует вне времени и привычного людям условного прошлого пространства. И так три Путешественницы прибывают в постоялый двор, с которого открывается дверь в их родной мир и чем они заплатят за проход? У хозяйки «Сказок» правило: одна история – один проход в любой из соседних миров. Трем девочкам некуда деваться и в ночью того дня они рассказывают Хозяйке Хизер три свои не придуманные истории.

История Марико – «Розионэ с улицы моих воспоминаний…»

Действия происходят в Венеции начала двадцать первого века.

История Мисаки – «В лесу мерцания светлячков…»

Действия происходят в Японии середины или конца двадцатого века. Шестилетняя девочка Хотару заблудилась в заколдованном лесу. Она встречает юношу в маске лисицы по имени Гин, представившегося лесным духом, который может растаять от одного прикосновения человека. С помощью нового друга Хотару выбралась из леса, но на следующий день вернулась, чтобы вновь встретиться с Гином…

История Люси – «Луно…»

Действия происходят в Англии конца девятнадцатого века.

***

Рубрика: Мисаки Куроэ | Метки: , , , | Оставить комментарий

Острова Туманов [Дикое начало моих странных приключений ^_^»]

Кирика и Лэйн (Каору и Люси)

Острова Туманов

-Он постоянно по телефону прозванивает какую-то Лену. Представляешь? Сейчас еще какая-то Лена приедет. – Ныла по телефону мама своей старшей сестре. – А у меня дети. Нет. Я не выкабениваюсь! Приезжай и забери меня из этого ада, пока его опять не выпустили!!

В ожидании нашей суровой тети, мама принялась играть с нами в прятки, вытерев слезы, она кричала на нас как обычно, махала руками, запрещала нам брать в руки бяки с земли, кидалась в нас камнями, когда ей казалось, что мы её не слушаем, и вообще старалась создать атмосферу игры в прятки. Я не помню что со мной тогда творилось, кажется, серость, которую я чувствовала все больше и больше перевалила через край и потекла из носа с соплями и из глаз с солеными слезами, которые то прекратят, то снова текут, прям как летний глупый дождик. Кажется, я в тот день опять достала мать и та снизошла до рукоприкладства, влепив мне пару хороших затрещин, из-за которых снова потекла из носа кровь, а голова стала гудеть как от воспитательного удара об трубу в детском садике. Я не плакала, я пыталась понять – что же мне делать? Если как мама говорила по телефону с тетей она и вправду отберет нас у папы, и мы больше никогда с ним не увидимся, тогда я всегда буду чувствовать это серое гнетущее Нечто над моей головой? Я не боялась, я просто спасалась.

-Вы плохо прячетесь. – Ныла мама. – Вся суть игры в прятки в тренировки детей на случай опасности. Вот начнется война, вторгнется к нам НАТО, вас же эти козлы-мужики толком защитить не смогут, потому что все нормальные мужчины погибли в сорок первом году, теперь одна размазня осталась. – Мама шмыгнула и вытерла выступившие слезы. – Если вы так подорожку будете прятаться, вас найдут и изнасилуют. Вы знаете что такое изнасилование?

Знал ли мой братик что такое изнасилование? Ему было уже десять, он смеялся и краснел, а девочка-соседка все к нему жалась и что-то на ушко шептала. Во мне поднималось отвращение к моей семье. Где папа? Неужели те менты увезли его навсегда и больше никогда не отпустят?

Мама показывала нам что такое изнасилование и плакала. Я вспомнила, как причитала она по телефону и поняла – мама знает что это такое не понаслышке и можно даже гордиться тем что у нас такая опытная в делах житейских мать. И естественно она горела желанием передать нам опыт своей жизни, как и все мамы, ведь это нормально? Я тогда не могла определиться с этим вопросом, но злиться без надобности на мать не хотелось, потому что била по голове резиновым тапком с двухсантиметровой подошвой она сильно и вообще даже немножко жалко было её заплаканную и тощую. Она показывал на мне, надавливая на промежность и захлебываясь своим истеричным шепотом. Я взмокла, было жарко и слегка тошнило, я переела мороженного, которого нам на радостях что все это закончилось и отца, наконец, увезли в спецприемник, купила мать. Мне было уже даже не щекотно, а больно оттого что пальцы мамы делают это. Она просто била ими сквозь одежду мне туда и вскрикивала, тут же переходя на шепот. Потом сказала всем прятаться и если она нас и в этот раз так же легко найдет – то сделает нам больно, на деле показав что такое изнасилование. Меня шатало. Я не знала, куда спрятаться от матери и поняла что, если не спрячусь как следует – показательное изнасилование мать проведет на мне. Я ведь такая худая, ребра торчат, не то что сестра, мне нельзя изнасилований, мне будет очень больно от них!

Табуния, как за топотопность мама прозвала мою пухленькую сестренку, спряталась в кустарнике. Старший братик с соседской девчонкой убежал за гаражи, там они всегда «сосались», я даже передать не могу словами насколько это омерзительно, а они это делали. Я все больше склонялась к мысли что мои брат и сестра инопланетяне, как и все соседи, как и мать.  Как в фильме «Нечто». Я боялась спать с ними в одной комнатке и пить из одной посуды, а мама заставляла доедать за пухленькой Табунией! Думая куда же спрятаться пока мама считает до ста я дошла до конца улицы и свернула в сторону школы, куда ходил братик со своей «сосачкой». Я дошла до школы, но побоялась остановиться, потому что казалось – мама меня и здесь найдет. Чем дальше я уходила от них, тем больше чувствовала в себе странную уверенность, я никогда не была такой самостоятельной. Я шла по городу стараясь шагать в сторону моря как можно быстрее. Прежде чем наступил вечер, и солнце скрылось за горизонтом, я оказалась за городом и заплутала по этим вашим дачам стремясь добраться до таинственного и неисследованного мной еще леса вдалеке.

Я плохо помню следующие дни. Но поляну полную света и бабочек заполнила отлично. Земляничная полянка на ней еще росли три яблони. Я обошла их кругом пытаясь понять, почему они посажены так странно и потом поняла – это словно бы остров, две яблоневые пальмы отмечают его, а третья почти горизонтальная земле говорит что остров тропический. Я помню сторожку яхтсменов и длинный причал, вдававшийся в море на сотни метров, рядом было большое деревянное здание, за оградой утопавшее в саду, может клуб, хотя не уверена что это был не частный особняк. Там были злые собаки и мужчина с пропахшими дымом усами. Я просила его увезти меня далеко-далеко вон на той красивой яхте. И он согласился. Мне казалось что все теперь позади после того как мы вышли в море.  Видела, как он смотрел телевизор, пока мы были близко от берега. Маленький такой, потом отдал его мне и сам поднялся наверх. Там рассказывали про наши прятки. Оказывается, меня искали с вертолетов и с собаками, почему-то считая, что, скорее всего я спряталась в одном из многоквартирных домов, они исследовали с такими умными собаками их подвалы. Там было много пара и плесени на стенах, буэ, зачем бы я стала там прятаться, я что дура?

Это случилось на второй или третий день, я потеряла счет времени. Проснувшись, я поняла, что меня что-то придавливает к кровати. А потом мне стало больно. В низу живота. Я не помню, сколько это длилось, я сопротивлялась, а потом снова затихала и прислушивалась к сопению. Мне показалось что он оборотень, ведь только они ловят красных шапочек и так сопят. Может волк, а может и собака. Когда он стал водить лезвием по моему горлу, я смотрела прямо в глаза волку, как меня учила тетя. Правда в качестве волка в том случае выступала наша вечно-голодная и кусачая даже для своих дворняжка Акварелька. Он престал водить ножом по горлу так, словно бы затачивая его о мою шейку плашмя. Я поправила волку волосы и почему-то обхватила бедрами, сплетя ножки за его спиной, так было удобнее хоть он и погрузился в меня еще глубже. Внутри все щипало. Волк убрал нож, потом встал и вышел на верхнюю палубу. Я осталась лежать в темноте. Он подарил мне этот раскладной нож, когда несколько недель спустя высадил на каком-то острове. Там жили люди, они выращивали плантацию красивых цветов, кажется, они росли у тети и назывались маковыми. Там было поровну и мужчин и женщин, и у меня появилась новая загорелая мама. Она любила давать мне покурить свою трубочку со сладким дымом, после чего целовала в губы, погружала туда язык, и мне приходилось его сосать. Так я тоже стала соской, как и девочка моего брата. Но мне было уже все равно. Она нюхала мои волосы и щекотно кусала за ушко, мои пальчики щипали её соски, а её – терли мне низ живота. Было приятнее, чем тогда на яхте, намного. И не то что пальцы мамы, в них не было агрессии и скрытого взрыва готово разорвать меня на части, хотя в конце что-то и бабахало внутри меня, обычно пять иногда шесть и очень редко семь раз подряд, как очередью, я считала взрывы, а мои ножки сами собой дергались. Я кривилась, наверное, выглядела очень некрасиво со стороны, но ничего не могла с собой поделать. Моя новая мама трещала без умолку, как и прежняя, однако это не очень-то мешало мне, я не знаю, на каком языке она говорила, я ничего не понимала, но научилась ловить рыбу. Еще там был парень весь загорелый, чуть постарше моего братика у него было полным-полно консолей, многие не работали. Были и батарейки и аккумуляторы, которые он подзаряжал от вытащенного на берег катера и его впустую работающего двигателя. Этот катер делал наш поселок светлым, правда, лишь на пару часов. Мы зажигали огни и плясали, прыгали через костер под музыку, пели, играли на каких-то маленьких гитарках. На самом деле мне было хорошо там. Этот мальчик научил меня многому, мы вместе с ним бегали и играли, прежде чем я поняла что Рим это не его увлечение, а имя – я научилась сама заряжать его консоли и ловить на мормышку. Впрочем, второе было не намного сложнее, чем грузилом, как меня обучал отец, а консоли главное было не залить водой и не засыпать песком в разобранном виде. Я боялась что с ним будет так же больно как тогда на яхте. Но все оказалось иначе. И я пожалела об этом. Когда это случилось Рима словно подменили, мы по-прежнему ночами на пару играли в его консоли или пробирались на тот конец острова чтобы искупаться в закрытой со всех сторону горами голубой как небо лагуне но все было словно фальшивое. Я думала – разве я ушла тогда из города только, чтобы оставаться на этом острове до глубокой старости? Я чувствовала, что мне все меньше нравится, когда руки моей новой мамы ласкают меня. Я так и не научилась понимать больше десятка слов на её языке, я даже не знала, как этот язык называется. Тут все говорили на разных языках, я запуталась в здешних людях. И в Риме. Может быть, это все-таки не его имя, а кличка, как Табуния? Я не слышала никогда раньше такого имени, но знала город Рим. Наверное, он стеснялся меня, с каждым разом все больше и больше старясь держаться со мной на расстоянии во-избежании легких подколов и насмешек его друзей, а я не знала что мне делать. И когда у нас остановился небольшой белый современный катер со смутно знакомой мне надписью «Elfen Lied» на борту – я спряталась у них в каюте, залезла в место, отведенное под запасы, такие были под всеми кроватями, и на мое счастье там была вентиляция. Я не почувствовала как катер отошел от берега, я уснула. Потом я поняла, что меня нашли, девушка с каштановыми волосами, чуть постарше Рима, лет четырнадцати, наверное – она смотрела на меня сквозь дремоту и, кажется, даже понюхала меня. Так убаюкивающе приятно было видеть теплоту в этих глазах. Я потянулась, представляя себе, что стала кошечкой и теперь не нужно заботиться о том, чтобы понимать все эти разные и такие глупые языки людей. Я сказала «мя» и легла на бочок, сворачиваясь калачиком. Потом на меня сверху что-то положили и снова закрыли двуспальную банку.

Когда я проснулась и аккуратно попыталась поднять кровать и не смогла это сделать, то испытала совсем не легкую панику. Помню, я вне себя кричала что-то и била кулачками, пока кровать не подняли и на меня не уставились глаза той самой девушки.

-Привет. – Сказала ей я, но она ничего не произнесла в ответ. Молча, вытащила меня странно сильными руками и поставила перед сбой. Снова посмотрела. Потом наклонила голову. Потом аккуратно поправила постель, легла и снова уснула. «И эта соня, вот дела», подумала я и пошла смотреть что видно с палубы. Рядом с нами была огромная парусная яхта, маленький белый катер и эта громадина. «Корофилия», прочла я название корабля. Я капельку знала английский, но настолько, чтобы сказать Yes и No и прочитать на нём надпись, смутно догадавшись о её значении. «Корофилия» мне не сказало ровным счетом ничего, и я поднялась по перекинутому трапу на её борт. Там было так интересно! Когда я спустилась вниз, то сразу попала словно бы в музей и встретила двух маленьких белокурых фей одетых так чудесно, со всеми этими кружевами они были явно откуда-то из Англии. Их звали Кэролл и Кэроллайн, они брали меня за руку и всюду водили. Потом там появилась маленькая японка или китайка, старше меня на годик-другой. И они водили уже нас обеих. Там было море старых вещей и фотографий. В них были и стены и даже потолок кают. Красное дерево, много медных вещей, какие-то карты и атласы, горы старых книг на полу, коврах и в шкафах. Я балдела и не замечала ничего. Когда зашло солнце, мы поднялись на палубу. Хозяйки яхты накормили меня и японку массой вкусных вещей, потом мы смотрели на то, как последние лучи солнца догорают вдалеке. Японка плакала, в то время как я играла со старой медной подзорной трубой, она глядела иногда на меня как-то странно. Я не понимала что с ней, а девочки смотрели такими искрящимися глазами то на меня, то на неё и снова о чем-то тихо пересмеивались, игручие и веселые, в них было энергии на весь наш детский садик и на всю школу. Наверное, мне уже в неё было пора идти, хотя вряд ли, ведь мама не пустила меня туда в семь, а сейчас мне уже… восемь?

Кажется, я пропустила мой день рождения, но нисколечко не сожалела об этом. Ведь когда тебе хорошо – какие могут быть грустные дни рождения???

Я замечталась и не поняла, что за звуки доносятся с той стороны борта. А когда туда подошла, увидела, как девочки вжались в японку, и пьют её кровь. Потом они отпустили её и чмокнулись окровавленными ртами. Девочка упала за борт. Я попыталась прыгнуть за ней, чтобы спасти, но меня остановили еще более сильные руки, чем у той шатенки. Они прижались ко мне с двух сторон, покрывая шею и лицо поцелуями, я дрожала, чувствуя, что сплю и очень хочу прямо сейчас проснуться. А за бортом японка пыталась ухватиться за скользкий борт дрейфующей яхты, пачкая воду кровью. Потом появились огромные челюсти, которые схватили её через грудь, захрустели кости и они скрылись под водой. Акула? Это была настоящая акула?

Я не помню, что было со мной в следующие дни, казалось – я гуляю в тумане по долине полной маленьких крылатых эльфов и девочка из сказки, которую читал брат со своей соской, ведет меня за руку. А потом появится этот страшный черный мечник со своим гигантским мечом и убьет королеву маленьких эльфов. Почему они считали что она демон, только из-за того что предала своих родителей и принесла их в жертву Руке Бога ради того чтобы стать эльфом?

Я открыла глаза и снова увидела лицо шатенки. И вспомнила лишь после долгого и туманного сна как бегала по их катеру и звала то маму, то Рима, то тетю. Но меня разбудила Амэ. Она написала в воздухе слова «Ame» и улыбнулась мне мягко, доброжелательно.

Я думала, что она не умеет говорить, как оказалось потом – ошиблась. Первый день она писала мне в воздухе слова на русском, ей почему-то нравилось наблюдать мои глаза, как я зорко цепляюсь за буквы старясь запомнить их и не пропустить окончание слова и начало следующего. Это была своеобразная игра и мне она нравилась, хотя бы тем что я уже больше года не слышала русскую речь. А так она звучала внутри меня. Правда, странная. Зачем все эти твердые знаки в концах слов??! Чтобы наметить окончание, и я не пропустила начало следующего?

Я поняла – им нужно добыть что-то со дна и они работают на тех двух сестренок, что целуются окровавленными ртами и кормят детьми акул. Еще я поняла что это что-то очень ценно для сестер, так как часть их воспоминаний, и оно лежит там, в воде. Но сестры другие и не могут касаться воды и ходить днем, поэтому они наняли их. На катере было два человека, девушка Амэ и парень Кен, они казались очень похожими, словно браться, оба кареглазые и каштановые волосы смотрелись одинаково, одной масти, когда я видела их спящими рядом – волосы девушки мягко переходили в волосы парня.

Рубрика: Истории Воспоминаний, Тех Марико | Метки: , , , , , , , , , , , | 3 комментария

Чарли, Элис и Каору

Чарли Олдскул.

Чарли лежала на краю города, смотря на то, как в синих небесах кружат птицы. На груди уютно устроился маленький прозрачный скорпион. Маленькая Чарли смотрела в кинотеатра начала двадцатых прошлого века вестерн. Она сняла цилиндр, который надел на неё когда-то старик и надела ковбойскую шлюпку. Маленькую, как и сама. Это было чудо из чудес. Она видела кино.

Первое кино её долгой жизни.

Чарли плакала.

Ранка на лбу её затянулась, и пуля вышла сама. Однако память все еще не вернулась. Чарли чувствовала, что нужно было сделать что-то очень важное и в то же время все что ей хотелось – лежать, смотря на небо и вспоминать. Временная амнезия после ранения в голову обернулась воспоминаниями, о которых она забыла. Перед ней вставало прошлое.

Траектория движения Чарли по городу в тот день была весьма смешной до и после ранения, однако ей было плевать. Чарли глотнула из бутылки, снова стала смотреть на небо, нашаривая зажигалку в кармане клетчатой рубашке на левой груди.

Скинула с правой скорпиона щелчком пальцев.

Закурила и продолжила смотреть на солнце.

When You’re In Prison — The Offspring, Фоллаут Форева. В этот жаркий пустынный предапокалиптический день Чарли хотела нажраться в дюзу и идти к Сиянию без химзащиты.

Её восторженно раскрытые глаза ловили лучи ржавого солнца грядущих Пустошей. В тот странный день Чарли была несмертельно ранена в голову, забыла, зачем прилетела в этот город и какой сегодня год (и столетие) и главное – под конец внезапно открыла в себе перк «Солнечная Батарейка».

Люси Ни'ра

Сестры Нэнэнэ

Линда смотрела с высоты старого маяка на бушующий штормовой океан. Временами она ныряла в его воды, чтобы проверить как там Икари Алиса, девочка, которая спала в коконе внутри автомобильного контейнера у самого подножия их с Викой маяка. Каору приказал сторожить сестру, чем они и занимались эти долгие четыре года. Апокалипсис такая интересная штука – в отсутствии интернета он не так интересен. Отсюда с самого южного конца Африки было и не понять то ли там третья мировая то ли столкновение двух взаимоисключающих друг друга в инвертированные объятия миров-лесбиянок.

Маяк был особенный, на него не попасть с суши – простая скала в море у берега на которой поострена одинокая башня, ничего лишнего, на что можно было бы высадиться с судна. Грузы сюда доставляли на лебедке, поднимая их с палубы корабля, так же переправляли людей прежние обитатели маяка.

Линда любила шторм, море и свежесть ветра. Еще она обожала в ледяной дождь раздеться и нырнув, поплавать в мутной, черной, освежающе-ледяной воде.

Одна.

Вика боялась, когда Линда ныряла в воду, особенно во время сильного волнения – всегда стояла на краю площадки и ждала. Она вообще боялась воды и как кошка пряталась от шторма, а Линда воду любила.

Однажды Вика сказала, проснувшись посреди дня.

-Мы не должны кусать друг дружку. – Сказала она на ухо сестре. Собственно сестрами их сделал Каору так что на самом деле кусаться им было можно, однако Линда все же сонно переспросила:

-Почему, мы же не родственники?

-Я думаю если будем пить кровь у друг дружки, то постепенно её будет в каждой из становиться все меньше и меньше.

-И что ты предлагаешь?

-Начать охотиться.

-Я могу. – Сказала Линда. – Я принесу поесть.

-Только не мальчика. – Ответила в ужасе Вика. – Нам тут не нужны мальчики.

-Мальчика я могла бы одолжить у сестер Саюри.

Надо сказать Каору был двинут на сестренках и клепал их по всему миру сотнями если не больше в год. Так Линде сказала Вика, видимо она не могла простить Каору, что оказалась у него не единственной и узнала про конвейер. Сестры Саюри сторожили наказанную Селену в двадцати трех милях от них по берегу в старом еще до второй мировой войны построенном замке. Такие есть в ЮАР, а раз Каору сказал, что ядерный удар не заденет Африку и тем более Южно Африканскую Республику, то сестры устроились тут. Вообще молоденькие вампирши горят и испаряются в термоядерном пламени так же хорошо, как и обычные девочки.

-Не нужны нам мальчики!!! – Завизжала Вика и стукнула по столу кулачком. Старый. Времен Людовика столик расхирачился пополам. В глаза похожей на Стрелка с Черной Скалы в этой лакированной куртке с двумя продольными белыми полосками Линде уставились ярко-зеленые Викины глазки и быстро-быстро два раза моргнули. Голубизна неба и зелень морей, листвы и девственности уставились друг на друга.

-ОК. – Протянула Лина. – Я приведу девочку.

На ушла и вступила в половой контакт с первым найденным мальчиком (белым, тут в ЮАР их до фига). Когда вернулась с девочкой лет десяти на руках, тринадцатилетняя вампирша Вика внимательно обнюхала кровную сестренку.

-Ты чего? – покраснела та.

-От тебя пахнет мальчиком. – Сказала придирчиво Вика. – Белым. – Добавила она с таким видом, будто унюхала понюшку коки.

-Белым? А как ты узнала?

Хрясь! Бамц!

Пощечина, еще одна.

Лицо у Линды стало красным. Она словно сама как мальчик в этом топике и с нулевым размером груди смотрела на зеленоглазую сестру слегка обиженно и надуто. А та злилась. Когда Вика злится, у неё вырастают рога.

Настоящие.

-У тебя рога растут. – Сказала Линда дотрагиваясь до кончиков рожков в стиле Гейгера (создатель концепции Чужого для одноименного фильма)

-Я знаю!!!

Бамц. Бамц.

-Ну, прости. Я, правда, не сдержалась. Четыре года, что ты хочешь. Нет-нет, — замахала руками перед собой Линда, — ты не подумай, ты отлична в постели, просто, — тут Линда покраснела и стала мять губу, — все-таки мальчики они мальчики, это как быть вегетарианкой а потом попасть на званный ужин в Версаль на котором столько блюд и все мясные. Я, правда, люблю тебя, Вика! Хочешь, я убью его!?

Так закричала Линда прижимая руку к груди и капая слезами на пол. Девочка пошевелилась (тоже белая)

Вика стояла к ней спиной.

-Это плохой поступок. – Ответила она. – Нет, не нужно.

-Иногда нам придется совершать плохие дела, раз мы служим Каору! – Закричала Линда и сделала шаг к сестре. Ей рука выстрелила в бок в жесте, который Линда не смогла удержать. Она тяжело дышала, что-то мучительно душило её. Хотелось, чтобы Вика все разрешила сейчас. Высказала ей все, чтобы они были честны с друг дружкой. Слезы капали на пол.

-Хорошо. – Тихо ответила Вика. – Предоставь совершение плохих дел мне. Ты оставайся такой же мальчиковатой и беззаботной, не нужно пачкаться и вырастать, Линда, ладно?

Вика и Линда Нэнэнэ [Бакемоно]

 Икари Алиса.

-Кадзи хороший. – Трогает Кадзи за хорошие места. – Я заберу его?

-Да, пожалуйста! – Каору делает жест руками. – Могу еще двадцать таких достать. ВДВ, все для вас!

-Если он хороший – почему ему так больно сделали?

-Чтобы еще лучше был. – Ухмыльнулся Каору. – Зачем четвертовали Наночку?

-Зачем четвертовали Наночку?

-Затем что добрая лоли без лапок лучше доброй с лапками так она еще добрее в глазах, особенно когда прощает все своим мучителям.

-Ты садист?

Каору не выдержал голой правды, пошел и напился начал пытать Саю котами.

-Ну, Люси, скажи свое культовое «блядские котики», — умолял он, обмазав голую Саю кошачьей мятой и медом, облив молоком и подвесив над котлом полным голодных кошечек и котиков.

-Скажи Ня-а… – Говорил он опуская Саю то ниже то выше. В конце ему это надоело, Саю кинули в яму, сверху насыпали котиков до краев и так замуровали на пару суток. Когда открыли, увидели растерзанную Саю всю в крови и котиков-нямпиров, сосущих её кровоточащие расцарапанные до состояния кусочков мяса с прожилками молочных желез сосцы.

-Ты могла их всех замесить.

-Они… – Сая плакала. – Такие милые…

-Ясно, Люси уже не Люси она Сая, котики не блядские, а милые, куда катится мир. Месяц выдержишь?

-Нет! – Закричала Сая. Но её все равно оставили голую в кошачьей мяте на месяц с милыми котиками.

Каору был с мачехой наедине.

-Они не пришли. – Плакала Мина под Каору. Била ногами простыни, извивалась и плакала как маленькая девочка. – Жестокие ангелы бросили меня тогда.

Она помнила, как было больно и противно в тот вечер двести лет назад. Помнила сейчас.

-Кто ты? – в Ужасе вопрошала она минуту назад, когда у Каору появился нимб. А потом поняла и разрыдалась. Было больно, было сладко. Когда семя Каору залило её матку, Мина почувствовала себя маленькой девочкой, которую вновь опустили так низко. Она скрежетала зубами и ничего не могла поделать.

-Бросили меня… – Шептала она в отчаянии. – Я им молилась. Ты один из них? – Мина сходила с ума, пока бедра содрогались в порывах тягучего оргазма, как патока, как мед, в груди колотилось сердце, и Мина Цепеш боялась сознаться самой себе, что ей хорошо, что она плавится внутри, когда Каору «насилует» её.

-Стать сильной… – Шептала она. – Зачем, когда все равно есть такие существа, такие существа которым нельзя сопротивляться. Это обман, сила – обман, Каору возьми меня, мне плохо, больно…

Потом она возненавидит его за эти случайные слова.

Кен, Каору (Амэ, Рей) Кеншин Хомура (Цуюри Кумин, Каору, Амэ)

Белла

-Сая, — сказал Каору, держа девушку в вытянутой руке над пропастью, в которой разворачивался темный карнавал Тикки, — в прошлую эспаду ты потеряла связь с бездной, ты потеряла свои глаза. Они больше не видят тот, иной мир, души вещей? Именно поэтому тебя так тянет к людям, ты пытаешься определиться как человек, но ты не человек и уже не вампир. Знаешь, я расскажу тебе, что у тебя внутри. Любой носящий Страруду – медиана, тонкая грань между миром людей и миром вещей, понимающая и тех и тех и чуждый им обоим одновременно. Мы можем говорить с людьми и с вещами, люди думают, что вещи создают они для своего удобства, а вещи — что люди созданы ими для их удобства. Бездна в тебе закрылась, глаза снов больше не видят мир таким, каков он для Страруды. Потеряв зрение вампира, ты лишь иногда слышишь шепот, который долетает до тебя, поэтому ты не знаешь, что стало с твоим шевалье Кадзи. Его забрала Алиса, та Икари Алиса, которая изменит этот мир, Шаховница из Бездны, та кому я служу. Мир людей – хрупкая штука, он как механизм, требующий очень тонкой настройки. Все константы в наблюдаемой вами вселенной настроены так точно, что кажись, дотронься – и вы перестанете существовать. Я вновь пытаюсь сбить эту настройку, понимаешь Сая, — приблизил свое лицо к умиравшей от недостатка кислорода в легких вампирше Каору, — мне нравятся сломанные вещи, неправильные судьбы и загубленные дети. Я им симпатизирую и пытаюсь привнести в них хоть каплю здравого смысла. И это несмотря а то, что смотря на них я вижу привычный, записанный в вашем исходном генетическом коде ход вещей, а вы – несправедливость, причем в основном они гибнут и ломаются из-за вас, вы стремитесь это исправить и вновь и вновь ломаете все больше и больше. Вышедшие из строя шестерни часов созданных бездной, где нет измерений, пространства и времени, ваша вселенная – тонкая грань, я ей порву как рвал все реальности через которые шел. Я покажу вам другой мир и оба мира станут одним, а потом изменитесь сами вы. И уже больше не будете хотеть видеть повсюду несправедливость, я принесу вам ту самую окончательную справедливость, невозможную, уравнивающую и охотника и жертву, мир в котором наконец и волки будут сыты и овцы целы; такой мир невозможен именно поэтому его может создать лишь Алиса, которой я служу…

Снизу Каору пафосно похлопала руками Харуко.

-Это даже не шестой, я впечатлена, только Саечку отдай.

-Саечка за испуг. – Ответил ей Каору метнув Саю так что её тело нагрелось от трения об воздух и пробило каменную стену здания оставив что-то напоминавшее расплющенную ногу торчать среди камней.

-Бедная Сая. – Комично заметила Харуко, хватаясь за щеки аля юно Гасай. Каору хмыкнул. Через наносекунду получив удар гитарой по голове от которого его впечатало в стену.

-Стоп. – Сказал он, вытягивая из дыры руку и показывая не тот палец поднятым вверх – ошибся от шока бедняжка. – Из чего сделаны твои гитары?

-Гитарко как гитарко. – Ответила Харуко, смотря на совершенно целую гитару из урановой руны в масштабе один к одному.

Рука поднялась вверх в жесте комического отчаяния.

-А что там с Саечкой? – Спросил Каору, вылезая из вмятины на стене замка и распрямляя трещащие кости.

-Ползет в отчаяние за Кадзи.

-Ясно. Алисе нужны апостолы, Сая, интересно – у неё есть вера в Антихриста в душе?

-Вряд ли, она никогда особо не любила Христа и однажды чуть не свернула шею сотруднику четырнадцатого отдела упомянувшему его всуе. Это было до того как мы её стали отпаивать молоком грудным девственных молоденьких монашек.

-Это вместо брома?

-Она стала тише себя вести. Почти пай девочка.

-Ну как Харуко-инопланетянка, будет драться, или подождем начало очередного местного Апокалипсиса? Будет веселее, я гарантирую это! – Каору вытянул вверх на этот раз почти тот палец, и закрыл один глаз, высунув язык.

-Апокалипсис это Ня. – за Харуко ответила Ленор, хлопая в ладоши.

Черный Карнавалист. Белла видела улыбку Чешира из перестуков клавиш над головой поднявшегося после удара Саи Тикки. Когда все закончилось, Белла едва дышала.

Белла смотрела на Тикки, плача.

-Я поняла. Почему ты сыграл мою жизнь такой. Если бы не прошла через все это, не стала той самой Клэр, которая умерла в тот день прямиком на сцене то ни за что бы не поняла тебя настоящего. Тот добрый мальчик с удочкой похожий на беспризорников из рассказов о Викторианской Англии, кусочек моей души не до конца ушедший.

Бела закрыла глаза и прикоснулась двумя руками к бьющемуся в груди сердцу вампира, которое некогда слушала маленькая Хизер живя в животике Беллы как Теххи, как и Ирен.

-Я бы испугалась, увидев твое иное Я. Менталиста или Максимилиана, Тикки – за те тысячи лет что ты прожил в тебе скопилось слишком много различных личностей и иногда ты делаешь поистине страшные вещи играя со своей судьбой. Ты завел семью чтобы любить их, ты переоделся маньяком и убил всю свою семью, потому ты стер себе воспоминания и поклялся отомстить и предотвратить повторение подобного в других семьях. Бедный потерянный грустно и скромно улыбающийся человек, идущий по следу дьявола убивающего младенцев, не знающий своего прошлого. Это самая страшная твоя игра или есть еще что-то в твоей жизни, о которой я ничего не знаю? И все же – я понимаю тебя. Разные судьбы разных героев, ты слишком долго живешь и не может различать добро и зло так как делают это люди. В тебе так много света – так же много поднебесной тьмы. Спасибо что впустил меня в свою жизнь, Тикки из семьи Ноя. Мальчик которого я помню – его улыбка похожа на грустный взгляд светловолосого Менталиста который заново научился жить, потеряв все и научился помогать другим людям чтобы они не потеряли все как это сделал он. Он был по настоящему хороший и когда ему пришлось уйти, когда он узнал всю правду, когда вспомнил все, что сделали его руки и все жизни которые он прожил среди людей не имея возможности умереть. Тогда в детстве я была девственна душой и считала что зло это зло, а добро это добро, увидев твое иное я – прежняя Клэр бы испугалась твоей Тьмы, она бы подумала что твоя доброта – лишь прикрытие для твоих поступков, лишь иллюзия и на самом деле ты чудовище. Ты все сделал правильно, Тикки, тогда я решила бы что ты двуличный, а теперь понимаю – ты просто двуликий. Ранний апостол, Тикки, я ни за что бы не поняла, что все твои Я – настоящие. Тебе нужны они все и это – просто игра. Спасибо, за то, что ты выбрал такого милого мальчика, чтобы познакомиться со мной. Я, правда, хочу увидеть его снова.

Когда-нибудь, можно?

Дирижабль

Рубрика: Истории Воспоминаний | Метки: , , , , , , | Оставить комментарий

Кот Феликс

Майор подошел к четырем экзорцистам и вампирше в машине, слушавшим себе Рамштайн и никого не трогавшим и сообщил:

-Вы не требуетесь.

-Правда?

-Там не демон. – Сказал Майор. – Там нам не нужен вампир, там просто злоебучая зверюга и она сдохнет сама, нам просто нужно в неё стрелять, просто нужно больше пуль. Вы сидите в машине.

Хизер молча подняла палец кверху. Над ними на высоте двадцатого этажа вылетели стекла. Тела двух спецназовцев пронеслись над городом как камни, выпущенные из пращи, и пробили соседнее здание. Одно тело грохнулось вниз, смяв крышу машины, второе стало сюрпризом для работавших в здании напротив клерков.

Сая молча вышла из машины.

-Сая! – окрикнул её Константин. Но Сая его не слушала. Она поднималась в офисы Конами, извлекая катану из ножен.

-Если ваш особо ценный сотрудник там сдохнет пусть даже под дружественным огнем я бланки заполнять не буду. – Предупредил Константина Майор и плюнул.

-Я её верну, вы сидите тут.

-Не люблю работать в арабский странах.

-Имеешь что-то против арабов?

-Нет, а зато они против нас – да.

-Теперь все чаще выплевывает вот такое. Вот откуда эта тварь забрела сюда?? Вот как эта зефирная горилла заспаунилась посреди офиса???

-Заградительный отряд прибыл. – Показал Константин на идущих рядами искариотов со сверкающими круглыми очками и сияющем обмундировании Святейших Инквизиторов Святейшей Инквизиции двадцать первого века. Лица как один – все одинаковые. Только петлиц SS не хватает.

-Матерь божья – ты это видишь? Они бы лучше нам зарплату подняли чем содержать подобное.

-А почему заградительный отряд? – Спросила Томо Широ, девственная и непорочная честная сотрудница с идеалами и большой грудью (шестнадцать лет) которая перевелась к ним на прошлой неделе (по сему поводу Мария разборку устроила, они спорили с Костей – фейк это или не фейк, Марии везде заговоры мерещились и Томо Широ казалось подозрительной и ненастоящей, но Костя успокоил экзорцистку прилюдно проверив настоящие ли у Томо её Томо или нет, Томо оказались настоящими, четвертый с половиной размер).

-Потому что они на тот случай если весь четырнадцатый отдел перейдет всем составом на сторону врага.

-Ясно. – Миролюбиво сказала Томо Широ. – Но я же хорошая, я никогда и никого не предам.

-Ты может, и нет. Но понимаешь, у нас тут в четырнадцатом одни циники в бога верят в день зарплаты, а там в тринадцатом – одни фанатики, эти еще хуже. У нас тут серьезно в Бога никто не верит, а несерьезно – может пошутить пару раз для приличия. Там таких как мы не понимают но ради дела готовы использовать.

-Ясно. – Сказала Томо Широ. – Вы думаете, меня будет недостаточно, чтобы исправить дурную славу вашего отдела? – Просияла она с энергией двух мегаватной лампочки. Таким сиянием можно казнить заключенных вампиров, Сая непроизвольно закрыла глаз рукой, а Мария последовала её примеру, проснувшись. Лишь Хизер могла смотреть на это солнышко. Но глаза Хизер слипались от недосыпа длинною в жизнь.

-Хроно. – Шепнул Константин напарнику. – Эта девочка меня реально пугает.

-Четыре танкиста и собака.

-Сая не собака.

-Но она вампир, а вампир – друг человека, к тому же она женщина, значит – друг вдвойне.

-И вдвойне собака.

-Все уставились на безразличную Саю. Но та молча смотрела в окно.

-Вы для неё как дети, кто обращает внимание на то что говорят дети. Ей на вас – плевать. Впрочем если хотите ей дальше провоцировать – напиши специальную форму, в которой опишите все формы провокаций, троллинга и то как она них отреагировала. Это нужно чтобы установить как диета на соме (грудное молоко девственниц, чудо Церкви) с малым количеством крови сказывается на агрессивности носителей таинственной Страруды (в общеупотребительной форме – вампиров).

-У нас вообще не отдел, а не понятно что. Ежу понятно почему не доверяют они. На все страны – тридцать три похуиста. Включая одного конченного циника и молчунью Саю. Техники не в счет, они еще хуже и отмороженнее, чем в Хижине в Лесу.

-Отмороженные техники – заводятся от мороженного. – Сообщила им сонно Хизер и засмеялась счастливо как ребенок. – Я, например – Отмороженка. По жизни…

-Заводишься от мороженного? – Спросила, лизнув щечку Хизер Мария. И та слегка покраснела. Кивнула.

-Завожусь.

Константин закурил.

-Я. – ткнул он в себя пальцем. – Единственный нормальный экзорцист тут. Вот. – Он ткнула пальцем в Хроно. – демон рядом со мной сидит и не в ус не дует. Вот. – Он развернулся и ткнул пальцем в отстраненно смотрящую в окно Саю. – Вампирша на диете. Страдает. Тут. – Ткнул пальцем в полусонную Хизер. – Хизер, девочка-экстрасенс, эксгибиционистка и очень странный асексуальный эмо-гот. Она нежить и у неё недосып. – палец перешел на Марию и Константин не нашел что сказать.

-Педофилка. – Подсказала ему веселая и общительная Мария. – которая не может усидеть в машине если видит идущих поблизости маленьких девочек. Корофилия зашкаливает. – Схватилась она за щеки. – Детство провела в сетевом лесу аду, воспитали сетевые тролли черти. Юри – веснушки на носу, лесбиянка и алигофренка, внучка того самого Френка из ЖЖ и Александрины Диа Фелиз, отрицательный IQ, не умеет решать уравнения теории струн в уме, зато знает все языки мира…

-Заметь, ты сама все это сказал. И вообще после всех этих разоблачений в католической церкви а потом и православной – ты могла бы не нести пропагандирующие алчную и ненасытную женскую полностью скрытую под маской «святого» материнского инстинкта педофилию и расовые распри речи на каждом углу, ты все-таки почти официальное лицо церкви знаешь ли.

Юки Ао (Вишневый Квартет, Кирика Лэйн)

-Называй меня Голубым Экзорцистом! – Лучезарно улыбнулся паренек с катаной и острыми ушами и закрыл в блаженстве глаза. Всех передернуло от его дружелюбия.

-Заметь. – Сказал ему Константин. – Я назвал тебя политкорректно – Синим Экзорцистом, но раз ты сам хочешь, чтобы тебя называли голубым, то так тому и быть.

-Потому что это пламя – оно в душе моей!!! – попытался их всех обнять широченным жестом новенький и всех вновь передернуло от его жизнерадостности.

-Голубое пламя – это символ сатаны? – Вмешалась сонная Хизер.

-Да. – Ответил Константин. – А еще у него есть рога, копыта и хвост. И вот эта катанко которая будучи в святых ножнах сдерживает рвущуюся наружу яойную душу.

-Круто. – Сказала Хизер. – Яой, я слышала про яой и смотрела его, чтобы понять, что это такое, было интересно и познавательно.

Синий Голубой Экзорцист протянул Хизер руку и та её пожала.

-Никто не хочет затариться акциями Газпрома? – Спросил он и от внезапного порыва энергии его уши загорелись синим призрачным огнем который перешел на остальные части тела и чрез мгновение пред ними был тот самый Голубой Экзорцист о котором говорили все Искариоты (матом) и все четырнадцатые (Катарстическими смешками) еще бы сын сатаны стал экзорцистом!

Двадцать первый век был полон сюрпризов.

-Ну, так затаритесь или нет? – Спросил их Голубой Экзорцист, покачивая зажатыми в руке акциями Газпрома. – У меня их завались. Первая в мире по чистой прибыли кампания. Такого не бывает, знаю, я сам не поверил, берите, пока дают! На вот, красивые они и лозунг «Газпром – Национальное Достояние», шикарен, да?

Из глаз голубого экзорциста стало вырываться пламя, голубое-голубое так что он стал похож на Стрелка Черной Скалы (только мальчик).

-Берите. – Стал совать всем присутствующим в руки их. – Почувствуйте себя участником окончательного развала великой страны. Этот так приятно – рушить в людях что-то вечное…

«Сын олигарха Сатаны…», подумали синхронно Экзорцисты Судного Дня, но акции Газпрома брали.

-Это Лор.

-Что такое лор?

-Часть Маскарада. Создана недавно. По сути именно он подкосил самую сильную часть Камарильи хотя должен был наоборот улучшить ситуацию и снять напряжение в скрытом противостоянии с Шабашом.

-Что такое Шабаш и что такое Камарилья?

-Это не рассказывать, такое показывать нужно. Вампиры старого света – их кланы – это Камарилья, а вампиры нового, перебравшиеся туда во время колонизации стремясь избежать зависимость от прежних владык – это Шабаш. У них нет кланов, лишь стаи которые колесят по дорогам, там не только вампиры – от байкеров-оборотней до проституток-суккубусов, кого там только нет. И да, и Камарилья и Шабаш – тоже часть Лора показывающего как нужно называть то что называть приходится. Лор заранее был внедрен в общественное сознание и люди приучены к нему. Он нужен для защиты от телепатов и хакеров снов, которых всегда было достаточно, тех кто может напрямую чувствовать силу иных существ – катастрофически мало, поэтому в толпе любой знающий лор чувствует себя в безопасности. Невозможно отличить мысли человека любящего фильмы про вампиров и мнящего себя вампиром от настоящего вампира пока не столкнешься с ним тет-а-тет. На земле семь миллиардов людей и добрая их часть знакома с культом вампиров и всего противоестественного, теперь старые методы работавшие век назад уже бесполезны. Нельзя услышать о помощи, раньше не успевали – теперь бы успели да таких криков стало слишком много и большинство ложные. Люди смотрят ужасы про вампиров а телепаты в Ватикане видят сны о миллионах сожранных вампирами детей и подростков, девушка влюблена в вампира и готовится стать одной из них – ты её находишь а она оказываются начитавшейся книг и насмотревшейся фильмов херкой. У многих опускаются руки. Лор внедряли они для защиты от телепатов-охотников, и тогда это казалось им хорошей идеей, а теперь он вышел из-под контроля и работает против них.

-Как?

-Лор позволяет вампирам заявить о себе, не снимая завещанного Древними Маскарада и предотвращает войну Камарильи с Шабашем, но все не так просто. Лор создан в первую очередь чтобы защищают слабых, сильным вампирам не нужно ни прятаться сами ни скрывать свои мысли от охотников-телепатов людей либо иных вампиров. Однако это палка о двух концах, сильный не значит неуязвимый, могут прийти во время сна могут подсунуть отравленную душу, которую выпьешь до конца. Есть тысяча и один способ убить сильного вампира, выследить и покончить – раз и навсегда. На сильного найдется другой сильный, а не найдется так придет слабак и ударит из-за угла. Из-за повсеместного распространения Лора создается парадоксальная ситуация при которой сильных вампиров с каждым годом становится все меньше, зато слабых пруд пруди. Вампиры вырождаются, я не совру если скажу что наша Сая со всеми её душевными метаниями и долгом сейчас входит в десятку сильнейших оставшихся. Раньше они либо служили сильным либо были кормом а теперь они могут пережить и Шабаш и Камарилью и даже все человече6ство. А все дело в Лоре который позволяет им скрываться среди людей, скрывать свои мысли. Раньше любой сильный вампир и новый и старый свет как на радаре видел и всегда знал кто и где. Теперь же перед ним, перед его снами лишь мечтающее о связи с вампиром и мнящее себя кровососами человечество, в частности – подростки, а это вообще кошмар. Сейчас все больше приходится сталкиваться с теми, кого порождает беснующееся в угаре бессознательная часть молодежи с их ночными кошмарам и гротескными мастурбационными фантазиями, ад людей близок как никогда – древние уходят навсегда и вряд ли вернутся.

-Ваш мир. – Сказал Каору, разводя руки в жесте Лелуша де’Ламперужа. – Давно не трахался. Все что миру нужно это секс. Секс, СЕКС, СЕКС и только СЕКС! Я дам его ему. Я дам вашему миру потрахаться от души. Два мира станут одним, а потом разбегутся кто куда, но заметьте. – Показал им пальчик свой Каору-тян. – Они никогда уже не будут прежними. Это изменит их. – Улыбнулся н своей неоновой улыбкой.

-Каору можно верить. – Покачала головой суровая Ленор с весьма умным видом и ротиком-треугольничком. – Каору спец по концам света. Он их столько устроил-ня. Он вообще уже веками идет не вперед и назад, а вбок растет, поперек вашей истории мировой и кончает и кончает миры один за другим, концы света это его конек. Не беспокойтесь, все будет выполнено на совесть, с вами ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ сутенер, мастер по сведению миров.

Икари Кеншин (Люси и Амэ, Алиса, Каору)

-Камень. – Сказал человек в маске Гая Фокса когда тело вампира после удара Ленор-тян пробило первую преграду. Он смотрел с холма. – Железо, стекло, дерево… камень, камень, снова дерево, железо, камень и дерево и… бетон. – Тело вампира становилось, подняв облачко пыли над городом. – Я обожаю старую добрую одноэтажную Америку.

Рядом с Каору-тян Ленор-тян опустила свою затянутую в полосатый чулок ножку. На лбу её красовалась спелл-карта с надписью Чак Норрис (по-японски). Каору убрал женственную руку с пол-лица и заговорил впервые после наезда.

-Ленор. Не делай так. Я ему всю подноготную выложил, а ты его убила. И кто теперь в курсе, что я собираюсь сделать. Ну, кроме читателя?

-Ня. – Ответила Ленор. – Каору-тян настолько крут, после всех прожитых впустую веков сам дошел до того, что он персонаж из книжки и время появляться злодеям просто еще не пришло? – Ленор ткнула кулачком в футболку с надписью «Антагонист» на Каору.

-А ты думаешь, зачем я ношу эту тупую футболку??? Я чувствую себя Нео погружающимся в кроличью нору – весь мир живет по правилам романа, а я нет. Хотя нет, это не мои слова. Ты отстала от жизни или жизнь отстает от тебя. Ленор, всевидящее око читателя нарисовано над пирамидой у Масонов еще знаешь с каких времен-ня? – передразнил Ленор Каору-тян.

-Я думала это всевидящее око Люцифера-Сатаны. – Ответила ему Милая Маленькая Мертвая Девочка из стихотворения Алана По.

-Дьявола не существует. – Буркнул себе под нос человек в маске Гая Фокса, наблюдая за ними с холма. – Зато тут его Легион. В количестве два с половиной анонимуса, но чем не боевая единица, Читатель?

-Я все думаю – читатель у нас какой-то странный, все ему не так и все крови мало… – Задумался всерьез Каору.

-Вот нельзя так просто взять и раскрыть все тайны мироздания. – Ответила им двоим Харуко Харухара показывая пальцами ОК как тот самый лучший актер из Властелина Колец уверявший что нельзя так просто смертным попасть в Мордор.

-Опять эта женщина. – Сказал Каору, закрывая ладонью пол-лица. Малышка Ленор почувствовала Связь.

-Эта женщина? – Спросила она, смотря пристально и так доверчиво на Каору снизу вверх, что тот закрыл вторую половину лица другой рукой, став окончательно похож на смущенную девушку.

-Каору, ты зачем руками разъяренной толпы на колья всю верховную раду Украины посадил? Папочка конечно бы одобрил такое поведение дочери, а вот остальная Камарилья вряд ли. – Стала цундере Харуко и таки доебалась до Каору-тян.

-Она опять назвала тебя дочерью. – Сказала Ленор. – Убьем инопланетянку?

-Нет. – Грустно вздохнул Каору. – убивать инопланетян пока мы не будем. Я иногда сам хочу стать кем-нибудь… не отсюда. – Каору надел очки. – Солнце вашего мира слишком яркое для моих измученных беспределом бюрократической машины глаз.

-Я назвала его дочерью, потому что она дочь Алукарда. ДОЧЬ, это как мальчик только без чего-то, зато с чем-то. – Объяснила маленькой Ленор большая и умная Харуко. – нет ничего плохого в том, чтобы быть мальчиком, правда, все же лучше чем им не быть. Но вот ради кого. – Мечтательно посмотрела на небо глазами Отверженных Гюго инопланетная злодейка Харуко. – ради Кого мы становимся мальчиками? А, Каору-тян? – Глаза Харуко наполнились инопланетными слезами, которые тут же высохли, и та стала критически спекулятивной с оттенком пренебрежительной Цундоры. – Вот я, например, хочу Атомска найти, но пока еще не готова становится для этого мальчиком. Я к тому что для того чтобы любить и даже дружить быть мальчиком не обязательно, девочки они тоже на такое способны… правда не все и лишь по особым праздникам.

-Дружба – это Ня. – Сказала Ленор.

-Хуйня ваше «Ня», — пробурчал сам себе под нос Анонимус с холма.

-Ня не хуйня. – Возразила ему Ленор, и добавила: – Сам ты хуй, ня.

Рубрика: Истории Воспоминаний | Метки: , , , , , , , , | Оставить комментарий

Сая, Хизер и Мари

Готика (Блейм)

Начало:

http://www.proza.ru/2011/02/11/687

http://www.proza.ru/2010/10/17/731

http://facultetbook.ru/?page=project&project_id=10862&wall_page=1

«Сая» значит ножны. Это имя больше всего ей шло. Она была ножнами, ножнами для меча. Прекрасные ножны с кожей цвета слоновой кости, полной грудью и яркими глазами цвета красной тьмы, в который не было кровожадности – одна лишь бездна спокойствия. Ножны для меча, но, вот чьего?

Хизер – первая кто работала с Саей – вампиром из четырнадцатого отдела особой Ватиканской структуры скрытой от внимательных глаз историков. Хизер помогала Сае, одно время она пыталась стать её кормилицей, но не смогла. Сае нужна была чистая кровь. Сая не пила кровь взрослых, только детей по долгу службы и лишь иногда – грудное молоко с кровью монахинь из тринадцатого, Искариот, их заградительного отряда, как в шутку тринадцатый именовал наставник Хизер. Сая была прекрасна как лилия с черными волосами и бледной кожей, она могла пройти сквозь ад и остаться чиста, кровь Хизер была так грязна. Она не подошла. Сая была особенной, последней из своего рода, впавшего в деградацию. В чем-то Сая лечила тех, чью кровь пила. С кровью она очищала души детей от демонов, выпивая их, тех, кто был чуждым в этом мире, чужим до конца – Сая останавливала их «игру» в себе. Кульминация игры – простые слова, за которыми скрывается еще одна смерть еще одного ребенка. Хизер немножко понимала Саю, одна из немногих она испытывала к ней симпатию несмотря на то, чем они занимались. Одинокая и гордая, старая как часы прадеда Хизер – носитель Страруды Сая, вампир Сая, особый сотрудник четырнадцатого отдела Сая – всегда притягивал Хизер. И все же девушка знала – ей не пробиться сквозь эту стену одиночества, которым окружила себя девушка выглядевшая ровесницей, но помнившая мир без машин.

Когда Хизер впервые увидела бьющуюся в агонии Саю, после того как та поймала демона в процессе Игры и выпила его с кровью ребенка, когда увидела лица Экзорцистов, которые не смогли его узнать до кульминации Игры – смерти носителя и перехода демона в очередного ребенка, Хизер восхитилась тем, что творилось внутри у Саи. И пожалела о своей слабости…

-Надеюсь, глаза откроет наша Сая. – Сказал в тот день наставник Хизер. И глаза открыла победившая внутри себя демона Сая.

-Они не могут из неё вырваться и избежать судьбы птицы в клетке тоже – не могут, слишком широкий канал создает Сая.

Хизер молчала, пожирая глазами Саю.

-Таких кульминации бывает по паре десятков.

Хизер пожирал глазами Саю. Впервые Хизер тянуло к девушке. Наверное, демон был не только в том ребенке, но частично и во всех кто присутствовал в комнате. Двое крестились, но Хизер не крещенная не крестилась никогда. Она чувствовала, как тянет.

«Прикоснись…», — шептало все внутри у неё. Открытый рот Саи и острые клыки, она красива и скромна, Хизер хотелось прикоснуться в бьющейся в агонии Сае но в последнюю секунду та открыла глаза.

Прикасаться было нельзя.

Сая победила и открыла глаза.

***

Хизер всегда была хорошей девочкой, умной и осмотрительной в своих делах, а особенно – привязанностях, она любила подолгу смотреть на солнце и восхищалась красивыми вещами.

Еще бы…

Ведь она не понимала красоты.

А все недоступное притягивает, не правда ли?

Иная в Хизер тянулась к грязным местам, в себе и в людях. Хизер могла часами рассматривать фотографии расчлененных детей из хроник судебной медицины. Хизер не была злой, она не получала злорадного удовольствия от их трагической судьбы, не была она и одержимой манией к насилию – девочка не испытывала похотливого удовольствия смотря на мертвые изувеченные жизни.

Что же она чувствовала?

Ностальгию. Тихую сладостно щемящую грусть. Прикосновение к детству. Смотря на мертвые лица детей, она краешком сознания ощущало то, что большинство взрослых чувствуют, едва взяв в руки старую фотографию или игрушку, с которой играли в детстве, вернувшись в дом, в котором выросли или едва войдя в сад, в котором строили на дереве убежище от взрослого мира.

В этих снимках было все её утерянное и забытое детство.

Сердце Хизер погружалось в грязную промозглую осеннюю жижу каждый раз, как девочка шла туда, где она могла побыть собой. Это были грязные места, где жили грязные люди. Мокрота и ржавчина, уставшие от жизни люди, прибежища наркоманов, хосписы, разрушенные и поросшие руины, все, что превратилось в прах.

Хизер ходила босиком. Но только осенью и когда не видят нормальные люди. Хизер любила грязь. Ведь когда-то она уже была грязью, от которой почти что избавились. Она не помнила этого, пока не открыла в себе то, что люди одни зовут даром, а другие – проклятием. Научившись читать истории вещей с вещей и людей с вещей, увязнув в мире одухотворенных людскими воспоминаниями вещей по самую макушку, Хизер быстро вспомнила все свои дни вплоть до зачатия. Эти воспоминания были чужими, но все же – драгоценными. Хизер научилась не отвергать грязь, потому что не хотела, чтобы отвергли её. Кто-нибудь важный, когда-нибудь в критический момент. Хизер помнила свою жизнь, видя её глазами других людей.

Что-то было еще. Что-то непонятное, но такое таинственное, оно жило на обратной стороне воспоминаний, там, куда Хизер хотела попасть, там, куда постоянно тянулись её руки, едва девушка закрывала глаза. Там, где царила таинственная живая пустота, иногда она чувствовала там волшебную страну, в которой можно остаться. Временами ад, который готов поглотить её. Но Хизер всегда тянуло, прикоснуться в тайне, которую не помнит никто из живущих и которой не видели ничьи глаза, которая не связана ни с какой из созданных людьми вещей, которую нельзя прочесть.

«Это не мой дар и не мое проклятие», сказала она Марии, которую нашла. «Это моя грязь…»

Мария поняла, почему Хизер не хочет «отмыться» с ней от тяжелых воспоминаний. Почему не хочет раз, вспомнив и увидев – забыть. Хизер могла, она могла попросить об этом но не стала. В этой грязи была память и опыт, только её, который делала Хизер сильнее, позволял делать то, что иначе она ни за что бы не сделала. И еще он открывал иные глаза, глаза снов видевшие если не суть, то хоть память вещей. Хизер жила в мире Мононоке – духов вещей, мире, который помнил своих творцов – людей.

Без памяти о тьме Хизер никогда бы не смогла сделать то, что хотела и о чем мечтала – найти того, с кем почувствует таинственную и загадочную человеческую любовь и принести в жертву свое тело и свою душу, все, что есть и чего никогда не было за него или неё. Это было красиво и недоступно Хизер, она не могла понять и все-таки очень хотела. У Саи был поиск, Хизер чувствовала его, касаясь тела девушки, кожу на которой не продавить и пальцем. Мраморная кожа Саи не знавшая давно касаний мужчины таила в себе давнюю боль по тому, кто ушел и больше не вернется, и Хизер хотела и все же стеснялась предложить Саи стать её глазами. Хизер была готова уйти в память Саи навсегда даже без возможности вернуться назад или с риском потерять душу – она бы бежала по памяти других людей и нелюдей с которыми контактировала Сая. Бежала бы пока не нашла, теряла бы себя и эта потеря привнесла бы смысл в жизнь или скорее смерть Хизер, лишь бы найти того кто Сае дорог. Это выглядело хорошим концом. Когда в одиннадцать лет маленькая Хизер подумала о смерти – она напугала её. Но очень быстро Хизер поняла, что пугает её не смерть и не темнота и даже не холод одиночества, а бессмысленность. Тогда она стала искать – человека, который наполнит смерть Хизер смыслом, потому что наполнять смыслом свою слишком холодную для этого отчужденного мира жизнь она не хотела и не могла.

Мария мыла Хизер после осеннего дождя. Именно так мыла Саю четыре года назад Хизер. Та была грязной. Грязной и уставшей. Касаясь её тела, Хизер вдруг поняла, насколько она стара. Старая вещь, которые так любила Хизер за их интересные истории уводящие отсюда далеко-далеко в таинственное и манящее прошлое. Сая играла в руках Хизер, словно музыкальный инструмент в тот день. Сейчас руки Марии трогали грудь, которая умещалась в её ладонь. Губы накрыли сосок. Хизер смотрела, как обычно старалась не смотреть на людей, в её глазах был отрешенный лед, который девушка пыталась скрыть, но сейчас – просто смотрела, прислушиваясь к воспоминаниям, но не ощущениям.

-Ты холодна. – Сказала её Мария. – Что с тобой, замерзла под дождем? Вот не надо в лес осенний ходить голышом… – поцеловала почти детский носик Хизер Мария.

Хизер едва заметно кивнула и поняла, что нужно извиниться за свое отличие от большинства людей которое может дать волю непониманию и ошибке.

-Ты хорошая. – Сказала тихо, едва-едва шевеля губами Хизер. – Но я ничего не чувствую. Я не знаю, как это называют люди, любовь или секс, в чем отличия. Я ничего не чувствую. Но мне интересны твои воспоминания, в них грусть. Я не обижу тебя, если скажу что они очень грязные? Мне нравится грязь, и природная и людская, в ней много грусти, которая мне заменяет то, что вы зовете любовью. Мне нужно что-то, чтобы не была пустота вот тут.

Хизер положила обе руки Марии на свою небольшую грудь.

-Не уходи. – Сказала она ей. – Я не хочу спать одна. Не нужно ничего делать, я все равно ничего не почувствую. Может это неправильно и тебе не понравится. Прости, я просто такая. Просто полежи со мной… если можно.

Мария исполнила её просьбу. Посреди ночи её пальцы заставили Хизер проснуться. Мария пыталась растормошить молодую девушку со взглядом замкнутого в себе подростка. Но так и не смогла.

-Тебе не нравятся девушки, но и мужчин ты не принимаешь?

-Ум. – Мотнула головой Хизер. – Я не вижу разницы, но я думаю, с мужчиной будет больно. Мне все равно, я стерплю боль, но боюсь обидеть мужчину своим холодом, понимаешь?

-Ты никогда ничего не чувствуешь? – спросила её Мария натягивая катышек который продавливался в вагину Хизер лишь на пару сантиметров и не пускал дальше пальцы Марии. – Совсем-совсем?

-Немножко неудобно. – Ответила Хизер. – Скорее потому что должна и не знаю – нужно ли врать? Скажу правду – мне неуютно даже как-то. Как скрябать ногтем по школьной доске, я готова сдержаться, если тебе это необходимо, я могу даже дышать, так как обычно в таких случаях дышат, я не знаю, что будет в конце – наверное, ничего и я разочарую тебя, Мария. Но, знаешь, наверное, я знаю, что чувствуют люди, я испытывала теплоту внизу живота. Однажды.

-Когда?

-Когда в Сае был демон. Я видела, как билось её тело. Она выпила кровь ребенка, который иначе бы убил себя, чтобы продолжить игру демона и предотвратила смерти следующих детей. Потом победила в себе демона.

-Ты восторгаешься ей? – В голосе Марии были кусочки какой-то странной злости. Хизер не понимала – почему её может злить Сая, однако замечала, что временами имя Саи заставляет и остальных людей сжимать губы, лишь на секунду, но Хизер была наблюдательна.

-Я думаю, она красивая, но её не понимают. Чувства людей заставляют им ненавидеть тех, кто может навредить, несмотря на то, что им приходится пользоваться его помощью в тех случаях, когда сами бессильны. Я знаю, Сая – особая боевая единица в четырнадцатом отделе, её никогда не будут использовать в силовых операциях, несмотря на то, что там от неё был бы толк по простой причине – люди боятся её, её природы и не хотят использовать там, где могут обойтись спецназом. Однако в некоторых делах она незаменима. Люди не могут победить демона, который меняет тела как перчатки, для них это – тупик, особенно когда такого демона практически невозможно изгнать и изгнание заканчивается смертью носителя с последующим перерождением демона в новом теле.

-Я не об этом. – Заметила Мария серьезно, прекращая попытки «растормошить» подругу. – Что в тебе притягивает её – гордость, сила, одиночество, схожесть с тобой?

-Воспоминания. – Ответила Хизер. – Она вся из них состоит.

-У неё же аменизия? – удивилась Мари. – Каждые полвека она впадет в спячку в коконе, а потом просыпается другим человеком и начинает жизнь с нуля.

-Да. Но тело помнит. Для меня она как вещь, воспоминания, которой я могу прочесть. Я не могу увидеть память людей об иных, прошлых жизнях, потому что их тела недолговечны и сгорают в земле. Я вижу как разлагается тело, касаясь кости, могу прочесть кадры жизни, но не могу узнать что было в прошлых жизнях, если только не остались вещи которые помнят руки людей, драгоценные вещи, сделанные с любовью или что-то очень значившие для кого-то. Тело Саи – вещь, которая очень много значила для того, кого с ней больше нет. Я хочу окунуться глубже в прошлое Саи, мне кажется её холод из-за того что она больше не с тем, кому принадлежало её сердце и не помнит его, его лица, ощущает потерю, но не может разобраться в себе.

-И так ты влюблена в её воспоминания о любви?

-Вообще – в воспоминания. Я их люблю. Ты ревнуешь меня к воспоминаниям?

-Ты знаешь что такое ревность?

-Что-то отвратительное и мерзкое, люди ставят мне в упрек что я люблю мерзкие вещи, но ревность не интересна мне, не все мерзкое мне нравится Мария. Я не против, чтобы ты испытывала это, я понимаю что многим обижаю тебя и других, но я такая, я могу попытаться быть теплой с тобой, но это будет лишь внешне и будет игрой, имитацией, я смотрела много фильмов и роликов в которых люди делают это чтобы понять…

Мария зашлась в смехе. Потом он перешел в кашель.

-Ты смотрела, серьезно смотрела порнушку, чтобы понять, что испытывают при этом люди?

Хизер смотрела на неё глазами слегка обиженного и недоумевающего ребенка.

-Тебе двадцать два года, я думаю пора говорить о фригидности. Я не обидела тебя, Хи-зер? – пропела Мари. Хизер качнула головой, все так же зачарованно смотря в глаза обиженной подруги.

-Ты интересная, это главное. Я не знаю что такое любовь, но знаю что такое интерес – ты интересна мне.

-Ладно. – Ответила, смягчаясь Мари. – Прощаю. Но не предлагай мне больше поиграть со мной, если мне нужны будут игры, я куплю вибратор или найду кого-нибудь, свяжу и изнасилую.

Хизер покраснела.

-Ты натурально краснеешь.

-Это не стыд. Я плохо понимаю стыд, когда пытаюсь сдержать смех – всегда краснею.

-У тебя такое холодное сердце, как мне его согреть? – положила руку промеж грудей Мария, левую – своих, правую – Хизер.

-Обнимай меня. – Ответила ей та. – И не отпускай. И давай так уснем. Мне часто снятся кошмары, особенно после того как я узнала свое прошлое.

-Оно плохое?

-Я не жалуюсь. Но часто мне очень холодно одной и я не всегда могу уйти в чьи-то воспоминания и почувствовать приятную грусть. Иногда даже холод и грязь становятся моими врагами, тогда я до боли смотрю на свет солнца пытаясь согреться но не могу. Я больше не могу быть одна, Ма-ри-я…

Её прижали к себе две весьма сильные для девушки руки.

-Я видела ад. – Ответила ей Мари. – Повторение бесконечное повторение ненужных, серых и неприятных вещей, боль ставшую отрадой. И теперь любому скажу что их мораль может катится к чертям, когда мир стоит на грани коллапса. Я видела кто в их аду – одни лишь дети, ненужные никому и брошенные дети. Я видела высшую справедливость имя которой – Безразличие, как при жизни так и после неё. Видела как мнение людей плохо знавших ребенка отправляет его душу в ад, видела рукотворный, созданный людским коллективным желанием возмездия ад, в котором нет никаких высших сил, есть лишь не растраченные, непонятое желание мстить, мстить, обрекать ан муки вечные все что не нравится или недоступно пониманию. Я видела ад, Хизер, но не верю ни в бога ни в дьявола, все что я видела – лишь люди и их бесконечное недопонимание себе подобных помноженное на совершенно скрытую от них самих же силу, которая ввергает в пучины души детей, тех кто провинился перед родителями и кого не понимали или недолюбливали сверстники, обычных детей которые там – я страшусь этих слов – играют, они растут Хизер, я вижу как они оттуда выходят. Я понимаю теперь зачем Христос спускался в ад, я сама это делала, но я не он, я лишь наблюдатель, я не смогла вывести оттуда всех грешников как это сделала он. Котел переполнен паром, он скоро взорвется, пар уже разрывает все швы.

Мария вжала пальцы в тело Хизер до крови.

-Мне больно. Я вижу ад в глазах детей играющих в компьютерные игры. При жизни они учатся убивать. Убивать все что движется чтобы продержаться хоть миг – и умирать, умирать бесконечно перерождаясь снова и снова, теряя лишь опыт, становясь сильнее, облекая свои тела, свои души в доспехи опыта, уходя навсегда за грань отчаяния но не сдаваясь, становясь сильнее там где другие лишь камнями лягут у мостовой… Они учатся Хизер, учатся существовать в том аду, который я видела, они заранее готовятся к нему. Чтобы не сдаться как предшествую поколения сразу или спустя маленькую вечность сопротивления. Чтобы вечность была большая. Они учатся любит ад где нельзя умереть можно лишь драться или сдаваться. Кто их готовит, чья сила хочет вырастить из этого поколения армию, готовую стать сильнейшими в аду, где времени нет есть лишь продолжительность оставшейся в душе воли. Их воля, я смотрю на них слабых и «безвольных» и понимаю – насколько же велика их воля к тому раю, которым им покажется ад, ведь их мечты о драке, которая длится вечно. Вечный хак эн слеш, вечное Диабло 1, 2 и 3, вечность, помноженная на бесконечность опыта, которая умещается в одну короткую. Секунду. Они уйдут туда детьми, а вернутся демонами, которые сотрут этот мир людских машин, что это Хизер, что я вижу – умысел случайность или ошибку?

Хизер не ответила. Мари даже подумала что она уснула, но присмотревшись в полутьме раннего утра увидела яркие глаза, которые горели как два кусочка льда. Иногда Мари казалось – они светятся у Хизер в темноте.

-Тот демон. Это он тянул тебя к Сае, чтобы ты прикоснулась и приняла его в себя. Он не хотел исчезать в ней, в вампире в котором их код не может исполняться. Они как вирусы – Сая чужеродная операционная система, им дискомфортно в ней как мне в постели с тобой Хизер, их там коробит со страшной силой, и они слабеют, Сае нужно лишь продержаться. Она как та лечебная пиявка из ролика про народную медицину – страшная и чужая снаружи как тот пришелец их фильма и привязанная к людям внутри как другой пришелец из иного фильма и все же она опасна, она вампир, Хизер, не пытайся с ней спать, ты потеряешь свою бессмертную душу…

-Душу… – Проговорила Хизер так холодно что Мари почти испугалась. – Я не чувствую её. Наверное её у меня нет.

-Расскажи! – Сжала лицо подруги Мари с силой внезапной жалости и страха. – Что было с тобой в детстве?

-Это грязь. Просто грязь, я боюсь вам про неё говорить, мне кажется, вы подумаете что я все выдумала лишь потому что люблю грязь и получаю от неё наслаждение.

-Я поверю.

-Вы скажете – я все выдумала. Я не хочу делиться с вами грязью, давай я вам расскажу что-то светлое из того, что было в памяти старых вещей которые я люблю.

И Хизер принялась рассказывать истории воспоминаний. Мария слушала, лежа ту в объятиях. Голос Хизер был холодный и отчужденный, но интонации теплые как у кудере их японских мультиков. Она казалось, уснула, но продолжала говорить.

Хизер была холодной, очень холодной, особенно по утрам на ощупь. Мария все чаще и чаще спала с ней надеясь согреть, про них даже пошли слухи в отделе, но последнее что интересовало Мари – слухи, которые так любят уставшие от жизни люди, надеющиеся что в следующей вот жизни…

Мария горько вздохнула. Она не верила в следующие жизни, все чего она хотела – хоть как-то помочь миру который знала, который теряла и Хизер, которую хотела узнать.

Которая остывала в её руках с каждым днем все больше и больше. Иногда Мари било как током от её прикосновений.

Хизер не любила целоваться. Когда Мари попробовала просунуть свой язык сквозь её губы, то та мягко отстранилась.

-Я понимаю, для вас (она всегда делала ударение на слове «вы» во всех его формах, это было очень учтиво мягко и… так холодно) это привычно. Но все же я хочу вам сказать, облизывания двух слизней которые живут в наших ртах не вызывают у меня восторга, простите.

-Ясно. – Сказала ей Мария. – Наверное, со стороны инопланетянок именно так человеческий французский поцелуй и выглядит. Два слизня, симбиоз, облизывания слизней, секс улиток из открывшихся раковин, фу какая бяка.

И Мария больше не пыталась целовать Хизер в рот, зато той нравилось, когда её целуют в ушко.

Однажды она заметила, как Хизер стоит перед зеркалом, открыв рот, и разглядывает свой язык.

-Мне правда придется через это пройти? – Спрашивает она. – Начать целоваться. Это ведь ритуал, условность, или вы и при этом чувствуете «возбуждение» или как там все это называется, я совсем запуталась.

-Забей. – Махнула на неё рукой Мари. – Насильно тебя никто заставлять целоваться не станет. Знаешь, они иногда откладывают яйца, личинки у нас во рту.

-Да? – изумилась слегка-слегка совсем Хизер. – Я ничего об этом не слышала. Знаете, я изучала биологию, серьезно.

Хизер не шутила, она никогда не шутила и не пыталась острить, просто неправильно понимала вежливость и из-за этого её считали странной и нелюдимо-вульгарной. Мария вздохнула.

Ох уж эта Хизер…

Шизофрения-тян (Рон и Блейм)

***

Удар холода, заморозивший сердце Хизер случился в детстве. Это произошло, когда Клэр еще не стала больной на голову Мамочкой, не была сосудом для Беллы. Она была красивой и успешной, актриса, которая имела поклонников, но чем больше её любили, тем чаще она чувствовала внутри себя растущую пустоту. Абсолютная синева – самая чистейшая в мире грусть окончательной и бесповоротной потери себя, внутри у Клэр открывался ад. Она вышла замуж за человека, которого решила, что любит, забыв свою истинную и настоящую любовь из детства, она думала что, родив ребёнка – сможет жить как все, хоть немножечко жить как все. Она хотела играть в добрых и светлых фильмах с хорошим концом, но мода была другой, все больше трагических ролей, вторая третья, четвертая – Клэр чувствовала, как теряет себя и понимала – уже поздно что-то менять.

На самом деле был один день, когда она вдруг поняла, что больше никогда не станет прежней, что все осталось позади, что она не успела, всю жизнь боролась сама с собой и старалась нравиться людям, сначала матери, которую любила, которая её приучила любить людей. Клэр любила их так, по-особенному, что невольно и они любили её. Она была должна им нравиться, она чувствовала, что теряет себя. Когда-то давно она уверила себя, что хочет этого, потому что, захотев этого по-настоящему ей стало легче терпеть и делать то, чего раньше она боялась, полюбив свой самый страшный ночной кошмар – выступление перед толпой ожидающих чего-то от неё глаз, пересилив себя, сломав свой слабый характер и заменив его на стойку от софита Клэр сделала то чего хотела от неё ожидавшая славы и возмещения вложенных средств от дочери родная мать.

Она на самом деле боялась эту роль. Потому что чувствовала в ней какую-то темноту. Только свою, она всегда погружалась в игру, а сейчас – боялась окунуться не то чтобы полностью, сунуть в ледяную воду девушки в маске игравшей тысячи ролей один лишь пальчик на ноге. Игравшей для друзей, для родителей, супруга и убеждавшей себя что играет для себя.

Забеременев, Клэр почувствовала внутри себя черную дыру которая грозила вырасти больше души её жалкой и никчемной жизни – она готовилась родить еще одно существо в этот мир масок и фальшивых истерик, радостной фальши и лживых признаний. Научившись чувствовать что-то по желанию своему Клэр все больше понимала что чувства на самом деле пусты, что они лишь маска какого-то холодного и темного карнавала который правит миром людей.

Беременной Клэр бродила по городу, который не узнавала, но который иногда узнавал её. Ей казалось что-то страшное случится – едва родится ребенок. Она слушала советы врача, она не хотела делать аборт и не хотела рожать. Муж бы не согласился и мать и это пятно – пятно на почти идеально сыгранной репутации, в ней были темные пятна но они были нужны потому что светлая репутации фальшь, нужные пропорции соблюдены, мама вырастила идеальную куклу-дочь которая научилась делать лучше всех людей на свете то чего от рождения боялась как огня.

Играть.

С собой и чувствами своими, смотреть в глаза людей и говорить то, чего не чувствует нельзя – они натренированы распознавать такую ложь, нужно почувствовать, научиться запускать в себе любую траекторию любого чувства по желанию – а потом им говорить…

Лгать. Им. Убедительно, так чтобы они верили. Им хочется верить твоей лжи, ты обязана ложь замаскировать под истину так искусно, чтобы они поверили ей, ты должна играть! Убедить себя, что тебе хочется сыграть эту роль, чтобы еще немного порадовать тех, кто дорог. Убедить, что они дороги тебе и радовать, радовать их. Потому что это хорошо, это правильные поступки в правильном обществе полном правильных от всего так быстро устающих людей. Клэр никогда не хотела быть плохой, давным-давно в детстве она попробовала убежать из дома, но видя страдания которые изображали лица родных – поняла, что сделала что-то неправильное, и нет ей прощения. В детстве ей убедительно доказали что убегать от мира взрослых нельзя, что этим она доведет мать до суицида, что она плохая девочка, что о ней беспокоятся а она самовлюбленная эгоистка. Клэр чувствовала в себе желание сделать все назло и в то же время понимала – именно этого они и ждут, говоря что она плохая, они хотят видеть плохую Клэр чтобы было кого бить и на кого кричать часами, кого запирать в комнате, этом им просто нужно. Они говорят – ты плохая, смирись – и ждут, пока зло их слов станет злом твоей жизни. Они шепчут тебе на ухо – разве ты не понимаешь, это твоя роль, все уже решено за тебя, ты плохая девочка Клэр ты должна опускаться быть примером для других детей, которые вырастут лучше чем ты а ты сгниешь в подворотне потому что хочешь убежать от таких хороших родителей. Клэр осталась. Она больше никогда не думала о побеге хоть и ощущала как её душит мир семьи и мир друзей семьи, тот мир в котором она вынуждена была общаться. Рано она стала хорошей разгадав скрытый план по собственной стигматизации, чтобы навязать ей плохую судьбы они преуспели в каждодневной нервотрепки скандалах разводах, ударах об трубу и множестве криков на ухо, когда Клэр спит закрывшись подушкой – чтобы она просыпалась от того что мать кричит на неё. Клэр поклялась себе все сделать для них чтобы не было ничего в чем её можно было упрекнуть она назло их жеванию сделать из неё неудачницу станет удачливой во всем не окажется преград для неё. Ведь в душе Клэр есть тайна о которой не узнает больше никто, теперь уже никто. Сжав тайну двумя руками как крестик она пойдет с ней по жизни. Жадно участь тому чего от неё хотят. Может быть, когда-нибудь – она сделает для семьи достаточно чтобы они признали её вклад в семью и отпустил и Клэр на свободу. Но это должно оставаться тайной, как план побега заключенного спрятанный под изображением на стене её камеры. Клэр Дюпон в Шоушенской тюрьме имени Мамы и Папы. Свобода для ребенка в этом мире запретна, для взрослого – стоит слишком большого непонимания со стороны близких людей. В двадцать пять лет она смотрела на мир глазами ребенка, в которых отражалось то невинное непонимание действительности то мудрость то жизненная энергия о которой плавилось стекло, все что им нужно было – было в них, она горела, горела на свету. Этот мир не прощает тех, кто живет не по его правилам. Не быть плохой, Клэр никогда не хотела, чтобы кто-то из тех, кто ей дорого подумал, что она плохая, что думает только о себе, она хотела думать о них, жить для людей. Люди хотели мимолетного наслаждения, все, что им нужно было – её игра, она могла дарить им радость. Не дай им устать от себя так быстро. В тебе есть тайна – пусть они касаются её рукой, смотря за игрой, твоей драгоценной игрой, Клэр! Лгать себе, снова и снова заставлять себя чувствовать любовь, счастье, горе и обиду, страшное – она умела, лишь подумав о нем вызывать катарсис у себя. Она плакала счастливыми слезами, и даже волосы вставали на загривке. Она была богиней кадра.

Клэр правда не хотела кончать с собой, но когда она однажды забрела на крышу, оказалось, что за ней следил детектив нанятый мужем по совету лечащего врача. И он не дал ей подойти к краю. Она кричала. Что край спасет её и прыгать она не хочет!

Но ей не дали.

Она почувствовала путы, которыми сковала её жизнь. Клэр себе не принадлежала. Слишком дорогая, слишком много в ней вложили денег, опеки, затраченного времени и той настоящей любви, которой сама Клэр не знала, а едва почувствовав край – отказалась. Ради них, их мира, мира в который её тянула семья.

Им было мало. Им всегда было мало, какая разница что чувствовать и что имитировать чувствуя снова и снова – оргазм или катарсис. Клэр не могла найти даже утешения в саможалении, ведь она не была даже шлюхой, она была игрушкой дьявола толпы. Этих взглядов которые желали чтобы она им служила, чтобы её душа горела в кадре, чтобы снова и снова она менялась и показывала им совершенно разную себя. Чтобы не было в ней фальши она меняла снова и снова себя, пока не осталась одна.

Слишком поздно было начинать жить для себя. Никто бы не понял и не оценил. «Сломалась», сказали бы они. Это как строить всю жизнь дом, а потом понять что он никому не нужен. Клэр слишком сильно и долго жила так как хотели от ней окружавшие её люди и не могла больше принадлежать себе, она должна была продолжать начатое и делать то что им хочется. Любить свои созданные образы до конца. В первую очередь мать. Мать и муж, и много-много таких увлеченных своей жизнью людей. У них она была, а Клэр играла роли которые никто не запомнит, она была той кто нужна, сегодня, завтра и может быть послезавтра.

За месяц до родов Клэр аккуратно перерезала себе вены в ванной но сделала это как-то неправильно и кровь быстро остановилась. Это скрыли, мать настояла, это был неправильный ход, слишком дешевая репутация – так она сказала. «Ты дешево сыграла с перерезанными венами, ты не дешевка, ты дорогая, ты – моя…»

Когда-то внутри у неё была тайна, за которой а хотела идти всю свою жизнь, было что-то такое о чем она боялась рассказать кому – бы то ни было. Даже свое матери, так и хотела, сказать всем миру

«Я люблю!!! Я правда ЛЮБЛЮ!!!»

Теперь она поняла – что это будет фальшь, она больше любит, потому что слишком много раз испытывала это чувство к разным людям в кадре и вне его. Чтобы понравиться поклонникам, чтобы порадовать мать и её друзей и друзей друзей, она была сильной независимой женщиной – но это была игра, была ранимой и невинной – это была игра. Она не хотела ни силы ни слабости, она хотела бежать отсюда куда глаза глядят, но понимала что побег из тюрьмы сладостной детства запоздал на пару десятков лет и теперь эти стены стали родными.

Страшно было в них узнавать свое прошлое.

В Клэр не осталось ничего святого, ничего от той прежней девочкой, которая впервые испытывала доселе незнакомое чувство и считала что оно только её. Она сама закопала её и забыла место, где похоронена была девочка, которая любила Т. Г. Самым простым выходом было удариться в депрессию сорваться и натворить дел, начать употреблять наркотики и как-то облегчать свою загубленную жизнь. Она боялась. Боялась понравиться им такой, боялась что они заставят ей делать это снова и снова. Боялась, что начнут петь дифирамбы её падению, она слишком высоко залезла, чтобы падение не было встречено с овациями толпой. Она боялась, боялась этот мир, который выбрал её. В толпе она не различала больше лиц – лишь одна улыбка виделась ей на всех, словно улыбка чеширского кота слагалась их возгласов и вспышек, взглядов и взмахов рук.

Зимой родилась девочка, Клэр с мужем решили назвать её Хизер. По-крайней мере это хотела помнить Клэр. Но все было немножко не так. Всегда была разница между реальностью и её мастурбационными воспоминаниями, некогда заменившими настоящую любовь от которой её заставила отказаться идеальная жизнь, построенная и спланированная матерью.

«Хорошая актриса может сделать все что угодно со своим телом, гениальная – все что угодно со своей душой», так говорила мама и Клэр заместила так и не сказанные миру слова о любви настоящей тысячами ложных признаний в чем угодно, она действительно умела это и когда-то наслаждалась возможностью хвалиться перед такой требовательной матерью, она действительно когда-то наслаждалась тем, что была особенной, что могла сделать то что говорила ей мать, там где другие увидели бы просто философскую формулировку Клэр узрела возможность длят ого чтобы сделать мать счастливой.

Она научилась играть со своей душой. Она верила что может сохранить в себе осколки одной встречи в детстве что они пролежат там всю жизнь и раз Клэр так и не смогла признаться ни ему ни миру в том что он существовал – пусть так и останется под розой сокрытые дни детства. А потом прошли годы и оказалось что эта память не значит больше ничего, что Клэр уже не чувствует того времени, она другая и не может вернуться и нет убежища в душе куда закрыт доступ этому требовательному и жаждущему наслаждений которые она ему давала миру.

Кошмар ада, в который Клэр погружалась, был написан кровью на её душе. Она забыла. Она испугалась не фальши которая пришла на место истинным чувствам, она испугалась того что истинных чувств никогда в ней не было, потому что все истинные чувства – лишь случайная фальшь. И ракушка в её душе, куда она положила два счастливые дня жизни из детства оказалась на проверку пустой.

Иногда это казалось сном.

Вторую свою «дочь» — Теххи – Клэр почти не помнила. И каждый раз плакала в плате, пытаясь вспомнить её лицо. Она просила сделать тот самый обещанный судом укол, «писала письма» – но ей отвечали отказом. Её стремление к смерти говорило в умах врачей лишь об отклонении от нормы и только.

Макс. Его звали Макс – не мужа, которого Клэр тоже не помнила. Это случилось за десять лет, до того, как её положили в больницу. Эти десять лет напоминали зайчик солнечный в кромешной темноте, размытый и издевающийся, словно ухмыляющийся с каким-то садизмом.

-Я все, что у тебя есть. – Твердил он, отскакивая от мыслей цветка наркотического безделья. Клэр всегда ненавидела наркотики, наркоманов, она боялась – они могли навредить. А теперь сама была пристегнута в палате и не могла собраться с мыслями днями, неделями, а может и месяцами, а когда собиралась…

«Хорошо я не буду пытаться покончить с собой, я же не эгоистка какая, понимаю что вы меня любите и вам будет плохо без меня», сказала она Им.

«Боже», думала на в ту ночь не веря что это произошло и с ней и не часть это сценария и завтра на не проснется поняв что все ушло и сценария больше нет и играть детоубийцу не нужно. Она ведь её сыграла – мать, убившую собственную дочь. «Зачем вы заставили меня остаться, посмотрите, я теперь точно никуда не смогу уйти…», шептал она.

-Нет, — говорила она самой себе смотря сквозь стеклянный фасад дома на звезды, которые мерцали – такие далекие от людей и безучастны, — это игра, это всего лишь игра, мне нужно выспаться хорошенько я просто устала, завтра я как-нибудь придумаю что сделать, чтобы Хизер не плакала, почему я не такая как все, почему я не могу заставить умолкнуть визжащую дочь, когда у всех получается? Мне далось невозможное, я научилась делать лучше всех на свете то что у меня никогда не получалось, я прошла через весь этот ад бесконечных тренировок собственной пластилиновой души не для того чтобы так все закончилось. Мне просто нужно выспаться…

Хизер просто оплакала слишком громко и Клэр устала играть роль любящей матери с глазами катарстического счастья в искрящихся полубезумных глазах.

Максимилиан был высокий и худой. Маленькая Хизер лежала в холодильнике, она была мертва. И в тот миг безумия, когда Клэр уже хотела снова достать тело, в комнате появился он. Прямо посреди – на ковре – стоял незнакомый мужчина и снимал перчатки с длинных тонких пальцев, заворожив, словно змея этим процессом молодую неудачницу-мать.

А Клэр чувствовала, что все идет не так еще давно. Тогда в роддоме поменялось что-то в муже, изменилось в ней самой. Эти три года напоминали дурдом. Хотя сказав другом «дурдом» Клэр покривила бы душой, ведь себе она твердила «АД»

Но ты не скажешь «Ад» никому, ведь ты должна быть наполнена иронией к происходящему всегда, ведь так им легче с тобой общаться. Сказать «Ад», значит просто начать ныть, они хотят, чтобы ты шутила над собой и принимала правильно их попытки помочь (если они вообще будут), склонив голову, выслушивала их соболезнования (они бывают обычно всегда?). Ведь главное – не ошибиться и правильно принять соболезнования, а чуть не доиграешь – и они примут тебя за сумасшедшую, но поймут и простят, если только твое сумасшествие не отразится страхом за свои жизни и за жизни их детенышей в их коровьих бессмысленных глазах. Главное – лишь чуть слегка не доиграть, не больше – иначе из-за страха они попытаются раздавить, ринутся всем стадом на больную самку, которая уже бессмысленна, но угрожает всем.

-Я Врач. – Сказал он голосом безучастного наблюдателя за скитаниями ежика в тумане, мягким и терапевтически-бархатным, в любой другой ситуации Клэр влюбилась бы в него тайно или явно, но сейчас это было дыхание тьмы, от которого в ней вскипала заслуженная злость.

-Да пошел ты!!! – Визжала Клэр, кидая в фигуру в черном все, что попадалось под руку. – Уходи, уходи, уходи!!!

Но он не ушел. Макс достал из холодильника тело Хизер и стал разворачивать, словно сверток с подарком. Аккуратно отделяя примерзшую к плоти ткань, он обнажил свернутое в эмбрион тело ребенка.

Она была маленькой, и рот её был открыт, светлые волосы вмерзли в лед, глаза окаменели. Они смотрели, но ничего не видели. Клэр как завороженная смотрела на свое дитя, которое задушила пять часов назад и положила в морозилку, а после, уставшая, легла спать, надеясь больше не проснуться.

Макс провел рукой по животу девочки, ощупывая его. От пальцев шел пар. После чего начал медленно раздеваться. Клэр хотела что-то сказать, но ничего не случилось – желание осталось желанием, а рот не открывался.

-Ш-ш-ш… — Макс приложил пальцы к её замершим губам. – Ты просто смотри.

Тонкие длинные пальцы, бледные, словно у трупа развели ножки Хизер в стороны и погрузились внутрь. Звуки, которые издавало тело девочки резали что-то внутри Клэр.

«Она же раскрошится», думала она, «замерзшее мясо хрупкое»

Из влагалища Хизер шел пар, лед испарялся, соприкасаясь с хладной на вид кожей Макса. Мужчина провел рукой по своему обнаженному члену и ввел его внутрь трупа.

«Это ад», решила Клэр, «во сне я умерла, теперь это не закончится никогда, я не смогу проснуться, ведь Хизер мертва»

Лобок у девочки покраснел и бедра тоже, живот дымился слегка, и тело казалось, даже дернулось, тая ото льда.

Вынув окровавленный орган, Макс повернулся к Клэр и наотмашь ударил её по груди. Из рассеченного сосца брызнула кровь, она текла по животу и капала с лобка на фаллос Макса, стекая дальше на пол.

Член снова погрузился в Хизер а Клэр не могла даже моргнуть. Пар изменился, стал кровавым. Кровь на полу рисовала узоры, зигзаги и основала три малых круга внутри большого.

Схватив Хизер за горло, Макс всадил в неё свой орган так, что раздался хруст, из глаз девочки брызнули слезы – простая талая вода. Клэр плакала внутри себя, но её глаза оставались сухими.

Потом Хизер вздохнула, дернулась, сказала что-то неразборчивое и снова затихла – повторно умерла.

-Твоя кровь. Ты не хотела её, так?

Макс смотрел на свои руки. Потом вздохнул и, не выходя из Хизер, вонзил в её живот свои пальцы.

Рот Клэр чуть приоткрылся, внутри себя она кричала, пытаясь разбить статую, которой стала, и уйти отсюда. Куда угодно – хоть в ад, главное – насовсем.

Макс посмотрел Клэр в глаза.

«В Аду покоя нет», сказали они ненавязчиво и с легким раздражением. «Там только война, ад в жизни – это тень той войны, лишь малая её часть, а война состоит из череды нелепостей, безрассудств и предательств»

Макс посмотрел на окончательно оттаявшее и теперь постепенно синеющее лицо Хизер. Сквозь приоткрытый рот и два ряда маленьких зубов был виден лиловый язычок.

Клэр увидела, что происходит сейчас внутри её мертвой дочери и почувствовала тошноту. Макс каким-то невообразимым образом пробудил все дремавшие и дожидавшиеся своей очереди яйцеклетки и горячее семя его залило яичники Хизер и оплодотворило. Все яйцеклетки сразу. Они стекали сейчас в матку, которая вспучивалась и растягивала зримо живот, по мере того как клетки начинали делиться. Там были миллионы зародышей – близнецов.

«Сейчас моя дочь взорвется», решила в каком-то первобытном и одновременно отстраненном ужасе Клэр.

А потом Макс убил их. Просто расплавил, принеся в жертву миллионы не родившихся жизней. В кухне мигнул свет. Хизер открыла глаза и закричала сиреной, её ноги колошматили залитый кровью и водой разделочный кухонный стол, на котором все происходило.

Хизер дышала.

Макс вышел из неё и подошел к Клэр. Посмотрел с каким-то странным, непередаваемым чувством в её лицо и сжал бедра руками. Он медленно зализывал запекшуюся рану на груди, а потом всадил. Ударившись головой об стену, Клэр выдохнула воздух, который держала в себе все эти долгие минуты. И тут же поняла, что путы стали гибкими, тянущимися, но не исчезли вовсе. Впереди её ждал другой ад – сладкий и спокойный, в который утащил её ночной посетитель.

Хизер дышала на столе. Не плакала, просто дышала, истекая кровью из раны между ног, глаз, ушей, рта, носа и множества пор на теле. Макс, выломав руки Клэр, раздирал ей внутренности, а она сладостно вдыхала эту боль.

Он вывернул руки в суставах и развернул тело Клэр так, что оказался сзади. Сжимавший в тонких сильных ледяных, плавящий пальцах кожу запястий, Макс сделал несколько сильных толчков, а потом кровать ожила. Красное полотно стало живым демоном, который прервал крик Клэр, заткнув, забив её рот, проникнув в желудок и дальше, дальше, пока не показался хвостиком бархата из ануса. Сверкнул в глазах свет, и пришла боль, в тот миг, когда расплавленный свинец залил лоно Клэр, она билась как ведьма с раскаленной грушей инквизиции внутри. Не издавая ни звука, молча, Клэр приняла в себя раскаленное семя Макса.

-Ты дура. – Сказал Сэр Макс, снимая цилиндр с полки. – В постели обнявшись, лежали Хизер и Клэр, девочка дремала, а мать смотрела сквозь пылающий ад из боли и наслаждения на мутную фигуру мужчины, уходящего из комнаты. – Благодарность, награду, мне, от тебя? В тебе дочь моя, я вернусь за ней. Прощай, человек ненасытный и страстный.

Йоши (Кен и Амэ)

Рубрика: Истории Воспоминаний | Метки: , , , , , , | Оставить комментарий

Девятый ангел трубит в небесах

-Можно к вам обратиться?

-Да… – удивленно отозвалась Черно-Золотая пила.

-А вы вернете крепостное право? – Тут Сибо и Санакан взвелись как ужаленные и схватили демоницу за обе лапки сжав их чуть ли не до ранения средней тяжести. – Ну верните его пожалуйста, оно няшное! Наше детство, ня! Именно с него началось наше знакомство с волшебным миром БДСМ!

Сырно и арбузный меч (Люси Рей)

***

-Я посмотрела на пасмурное небо, а там в снежинках падала на Землю Сырно.

-Сырно в небесах?

-Сырно-Сырно! И она – трубила.

-Трубила девятая Сырно в небесах?

-Да.

-Значит мы опоздали?

-Еще не знаю.

-Ничего страшного. Наша демоническая самодеятельность не отменяется, на то она и самодеятельность. Вот Черно-золотая Пила сейчас отошьет свою назойливую подопечную, требующую чтобы та взяла в заезд все эти листовки и расклеивала их по пути и мы начнем. Четыре Всадника Апокалипсиса ударят по…

Но ей не дали закончить. С небес вновь раздался весьма витиеватый гудок.

-Дождались.

-Эй! – Рявкнула на толпу фанатов Демона Коммунизма Полумна Поттер, она же Пол Пот, та девочка что требовала от своей хозяйки взять в гонку агитационные листовки и расклеивать их на всех встречных фонарных столбах. – Кто-нибудь, отберите у Сырно трубилку! И дайте ей по башке – мы же еще не начали заезд, а она уже по обычаю закрыв в блаженстве глаза трубит о конце света. Кто-нибудь видит конец света? Я – нет. А она – трубит. У нас гонка!

Люси поежилась. Было холодно, даже для Рей.

Она взглянула на свой старый, раздолбанный порядком и местами проржавевший мотоцикл, его спицованные колеса чем-то отозвались в душе.

-Хермес. – Сказала она тихо-тихо и погладила его по бензобаку. – Мы справимся, Хермес.

Она называла его так, потому что привыкла с детства. Мать называла его Гермесом.

Хермес еле слышно вздохнул. Вообще он старенький стал и все чаще ломался, постоянно молчал и отказывался разговаривать, жалуясь то на погоду, то на плохое самочувствие. И все чаще он вспоминал Кино.

-Мы пройдем первый этап, а дальше нас подменит Генриетта с Логосом. Мы справимся, Хермес, в конце-концов нужно поддержать наших друзей в этом мире.

Гермес снова вздохнул. Он пару раз мигнул круглой фарой. На его бензобак упала первая снежинка. Люси подняла вверх лицо и еще одна приземлилась ей на нос. В облаках снова звучал горн Сырно, забыв обо всем ледяная фея Мертаны за номером девять трубила об очередном конце очередного света. Четыре всадника промчатся против часовой по миру. Блэк Голд Соу, всадник без души на своем устрашающего вида мотоцикле наверняка ринется по пути расклеивать листовки как того от неё требовала категоричная Полумна Поттер. Очень категоричная и в очках. Мая на живом мотоцикле – всадник без сердца. Его вынуло море – его забрал океан. Мотоцикл что был под ней дышал, на сущее ему было не очень, но Мая тоже часто открывала рот, ждя дождя – русалка снов хотела влаги, хотя бы даже ледяной.

Люси Рей подменяла Генриетту Ганбастер, которая задерживалась. Путешественница училась в той же школе когда-то, там был учитель – инопланетный путешественник во времени, которого называли Доктором, и учительница по имени Харухи, что тоже в детстве путешествовала по мирам на старом мотороллере «Оса». От первого на память Люси осталась звуковая отвертка, сейчас лежащая в деревянном ящичке вместе с прочими инструментами, а от второй – бляшка, реагировавшая на источники переменной гравитации, mass effect как его тут называют. Когда рядом случалось чудо – этот кусочек металла на рукаве куртки  с одним оторванным рукам манил в ту сторону Люси. И она шла, шла за чудом. Гермес остался от матери, от отца – то, что не назвать словами. Может это её душа? Но душа у каждого и каждой своя. Во всех мирах. Тогда может поиск? То, что она искала. То, что не назвать словами. То, почему она продолжала идти по мирам, снова и снова поднимаясь и стучась кому-то в дверь, прося впустить себя, чтобы идти, за своим любопытством. Нечто особенное, что обязательно будет в конце.

-Сырно – не дура. – Сказала едва и не плача девочка с сосульками за спиной, появившись среди гонщиков на старте из ниоткуда. Полумна вытянула руку.

-Горн отдай. – Сказала она категорично так, что Люси стало жалко Сырно. Та спряталась за спиной у Странника Джека и выглянув оттуда, показала язык.

-Сырно не дура! – Снова сообщила она.

-Да не дура ты, горн отдай! – Пыталась поймать ей верткую Полумна Поттер. – Я же сейчас своих красных кхмеров позову! Школота тебя проучит, по-хорошему отдай.

-Они мне трубить не дают, горн отбирают. – Жалобно ныла Сырно Распорядителю Игр. Тот похлопал её по плечу и обещал все уладить, словно мэр на предвыборной компании. Сатана под маской Гая Фокса услужливо улыбался и делал харизматичные жесты руками аля Лелуш де’Ламперуж, неся какой-то пафосный бред на камеру. Самодеятельность – она везде самодеятельность, но участвовавшим нравилось.

Люси вздохнула прям как Гермес и снова его погладила. Рядом с ней стартует Странник Джек. Черное существо с женской грудью на черном-пречерном мотоцикле, в желтом шлеме с лисьими ушками, под которым нет головы. Если его снять – появится черная дымка из обрубка шеи. Всадник без головы. Сейчас она спорит с Майей и объясняет той, что голова Майиной сестры осталась в будущем, и все тут. Объясняет, печатая что-то на планшетике, ведь говорить без головы она не умеет. Их мотоциклы близко друг к другу и огрызаются друг на друга. Первый – тенями, а у второго акульи зубы вырастают то тут то там, дитя моря, Люси его тоже жалела. Трудно Мае Тримикс будет на суше. Всадник без головы и Всадник без сердца, Всадник без души – черные с краснотой крови в конце рога венчали голову Черно-Золотой Пилы, вместилище Демона Коммунизма, дитя Локсли вечно ищущего справедливости и равенства этого мира, когда она неслась сюда – гнулись все кресты на окрестных домах церквях и кладбищах. Она дальтоник и считает свою звезду вписанную в круг зеленой словно леса родного мира, друзья зовут её Соломея, Соломея Подкейн, она тоже не местная, хоть и не путешественница по призванию как Люси с Генриеттой. Таких как BGS зовут тут попаданками.

Генриетта должна была быть тут, но она не смогла с первого раза найти этот мир и теперь её подменяет Люси.  Всадник без судьбы, Тикки сказала что у неё нет истинного имени, но есть Красная Страруда, Люси Рей носит её, это подарок от которого некультурно отказываться. Тикки сказала, что она наверное не местная, не с Земли и Люси не стала возражать но и соглашаться не стала. Тикки хваталась за голову пыталась понять, почему у Люси нет истинного имени. Тогда она звала на помощь Карри и Лэйн и вместе они решали этот вопрос. Карри сказала, что истинного имени нет или оно постоянно меняется если бог этого мира не может видеть твою судьбу, просчитать её, а значит её у тебя как бы и нет. Тогда-то ей и предложили подменить путешественницу Генриетту, ведь и Логос и Гермес могут путешествовать по страницам книг, а значит они обе в чем-то похожи.

-Мы ведь похожи? – Спросила Гермеса Люси. – Знаешь, иногда мне кажется что все мои прежние странствия всего лишь сон. Я поменяла столько тел и столько душ, я жила в них подобно мирам я путешествовала по ним. Я не помню себя прежней и каждый раз я становлюсь другой. Наверное та школа, которую мы когда-то заканчивали с Генриеттой осталась далеко позади, ведь она – все та же, хоть и Метаморфозница, меняет при прыжках цвета волос и глаз и иногда становится в новом мире мальчиком, все равно – она не умирает, в отличие от меня, чтобы попросить подругу впустить в себя. Гермес, кто я?

-Ты дочь Кино. – Сказал еле слышно Гермес, потом подумал и совсем уж тихо прошептал. – И все-таки ты не она…

Тикки сказала: без головы ты не можешь мыслить, без сердца – не можешь любить, без души ты ничего не можешь, а без судьбы ты можешь все. Я буду болеть за тебя, хоть и знаю, что ты проиграешь.

Люси Рей посмотрела на свою мокрую руку. По ней текли капли снежного дождя. Теплая. Она снова теплая и живая.

-Я вновь жива. Но кто я?

Люси Рей взглянула на зарницу Востока и алый закат Запада.

Свободна?

Мато Куроэ (Люси Рей)

Рубрика: Истории Воспоминаний | Метки: , , , | Оставить комментарий

Шатуны с предгорий и исчезающие дорогие иномарки в России семнадцатого года.

Локи и Ноки (Хомура Марико-Рей, Карри, Лэйн Ронин и Сибо Блейм-холик) [Бакемоно]

Сибо и Санакан

2017г, телецентр Останкино девственно пуст после третьего штурма неизвестным спецназом

-Вам наверное интересно куда пропали все дорогие машины? Мы не скажем координаты – военные с их спутниками их и так знаю, скажем лишь одно – они теперь все собраны в одном месте. Просто один юный Джедай решил что наказывать не менее юную девушку чем он штрафом в триста тысяч долларов только за то, что у кого-то слишком дорогая машина и он на ней криво ездит, а она виновата в ДТП, а страховщики хитро так составили договор что отказались оплачивать такую громадную сумму и теперь девушка будет до конца жизни…

-Короче Сибо. – Прервала разглагольствования сестры Санакан. – Где тачки?

-В Сиберии. Точные координаты вы видите на экране. Если вы владелец одной из исчезнувших машин, можете заказать грузовой самолет – машины готовы к самовывозу, но к несчастью при телепортации в них сгорела вся электроника, так что теперь в нашей бескрайней Сибири существует интересная случайная встреча для фанатов грядущих постядерных Пустошей – бескрайнее кладбище самых дорогих машин со всего света. Дабы не повадно было разъезжать на авто в городе за царапину которого приходится юным студенткам всю жизнь вкалывать как проклятым самим автором «Капитала».

-Но прежде делать минет! – подняла вверх пальчик указательный Санакан. – А уж потом футболка «Меня проклял автор “Капитала”»

-Минет! – подняла вверх большой пальчик Сибо, словно рекламируя йогурт, и закрыла один глаз. – Но мимолетным студенческим минетом та несчастная не отделалась.

-Сколько несправедливости в мире.

-Сколько… для всяких там хаотически добрых джедаев на Земле в преддверии восхождения на трон Демона Коммунизма одно предапокалипсическое раздолье.– Тут Сибо просияла. – Вы не поверите, но прямо сейчас, пока мы с вами ведем эту милую беседу на северном полюсе русский хача шатает земную ось. – Сказала, давясь счастьем в микрофон Сибо. Её сестра-близнец Санакан вырвала микрофон у Сибо едва ли не с пальчиками.

-Она ему сказала: «Шатай, шатай меня полностью!» Во сне сказала. Глобус обернулся шаром Свиборга и сказал пронзительно смотря на хачу: «Шатай, ну шатай меня полностью, а?» И он – поехал на полюс и вот теперь, смеясь и сверкая золотым зубом… шатает, нда…

-А в этом есть что-то противозаконное? В том чтобы быть Полярным Щетинистым Золотозубым Шатуном? – посмотрела на как две капли воды похожую на неё сестру Сибо.

-Чтобы быть трикстером с Кавказа и шатать земную ось? – Взглянула Санакан в ответ на Сибо. Они молчали секунд пять, потом хором ответили: «Но он шатает!»

Снова вырвав микрофон у Сибо, Санакан, понизив голос добавила:

-Когда-то это был обычный низкоуровневый трикстер – зверек-нарушитель спокойствия, такой архетип по Юнгу из детских сказок. Он ходил-бродил-шатался по строительным и детским площадкам и шатал все что можно и чего нельзя. Он оказывался в тюрьме, выходил, пытался все начать сначала и жить как все, но ничего не мог с собой поделать – любая труба ему шептала «Шатай, шатай меня полностью…» Она приходила к нему во сне и говорила «Я знаю, ты можешь, шатать, ты шатун, ты можешь шатать меня полностью… шатай» Он пытался бороться с собой но все бестолку – он шел и он шатал. Шатать – это все что он умел по-настоящему хорошо делать, это было его призванием. Это приносило сатисфакцию, но удовлетворение было недолгим. Шатать рожден был он в горах Кавказа, шатать устои хрупкие всея Земли. Нда… А теперь он раскачался, теперь он – Эпический Высокогорный Шатун, он невозможен, он чудовищен, он обитает в больном воображении курителей анаши и создателей сетевых ММОРПГ, но иногда прорывается и в этот мир. Шатун эпический, высокогорный из южных предгорий – маленький взаимоисключающий параграф из Диабло 3, я на таких качалась. Шататель печных труб и «твоей я маме трубу шатал!»; шататель. Сейчас он на полюсе, сейчас он шатает, ось земную, старается хача, поддержим его? – проникновенно спросила Санакан.

-Векторами шатает? – Еще тише чем сестра спросила в микрофон Сибо.

-Телекинетически шатает. – Шепнула совсем тихо и страшно в него Санакан. – При этом что-то выделяется в его мозгу, происходит какая-то реакция, возможно эйфорического толка, но точно мы отсюда сказать не можем. Уже вторые сутки пошли как шатает, ему помогают два чукчи, они его кормят и поят – а он знай себе шатает. И если верить наблюдениям ученых скорость вращения Земли уже упала на пять сантиметров в секунду а день стал чуточку длиннее. Так что если у вас какие важные дела есть – лучше поторопите коней, как говорили у нас при Николае.

-Ты тогда крепостная была. – Со скучающим видом посмотрела на сестренку Сибо.

-Тогда уже отменили его, дура.

-И что – а ты все еще крепостная была. – Высунула Сибо язык, не снимая подбородка с ладошки. – Помню ж я тебя у помещика Тамбовского Гедеона Икари во дворе – голую, иссеченную, парную и в уздечке. От тебя пар шел на свету точно после бани, как сейчас помню – ты голая, на окровавленном снегу… ах да, ты не воровала то варенье, бедная…

-В общем так, — сказала весело Санакан, ища что-то под юбкой, — мы тут с Сибо решим один маленький стародавний вопросик, а вы пока заканчивайте дела земные, ведь хача с минуты на минуту может расшатать земную ось…

-Полностью, — подсказала Сибо меланхолично смотря на то как сестра раскладывает на столе орудия пыток.

-…и она сместится. Изменится климат на всей планете, северный полюс будет где-нибудь в Африке, а то и у нас на Кавказе, ледники растают… Кто же знал, что в кувырках периодических Земли тоже виноваты лица кавказской национальности?

-Санакан, ты националистка и расистка.

-Да, во всем, всех бедах Руси виноваты хачи, я крепостная национал-расистка, а ты – недокормленный долговязый альбинос с укуренной улыбкой Донни Дарко по имени «Питание», ребра так и торчат. И парня у тебя нет и в этом веке уж точно не будет.

-Покормите Сибо. – Сказала Сибо высовывая бледно-розовый язычок. – Сибо хочет нямкать.

Запитайте Сибо, у Сибо кончаются батарейки…

Ну запитайте… полностью.

Сибо-тян высунула язык и открыв ротик розовый и слегка красный как это делала небезызвестная солнечная вампирша Шинобу отнюдь не из деревни скрытого листа мечтательно молила мысленно: «питай, питай… меня полностью… Хозяин Мой – Питай Собой», пока Санакан пристегивала шипованный страпон Сибо мечтала о братике.

Семечки.

Сибо сглотнула.

http://www.proza.ru/avtor/moriko2611&book=8#8

http://samlib.ru/m/moriko_m_a/istoriichudowisht1osnownojchernowik.shtml

 

Рубрика: Истории Воспоминаний | Метки: , , , | Оставить комментарий