Дети Салема.

Концерт Генриетты

 Я снова вышла из себя. Знаете – временами мне приходится делать не очень хорошие вещи. В такие моменты я обычно выхожу из себя, словно бы сила, какая выбрасывает – и начинаешь на все смотреть со стороны. За окном шел дождь, неровный свет трех свечей окутывал комнату застланную коврами и заставленную шкафами с книгами в кожаных переплетах призрачным светом. Пока Кэролл судорожно пыталась насытиться, прогрызая себе дорожку к сердцу молодой женщины через её полную грудь, я смотрела в окно и чувствовала ароматы дождя. Потом внутри моего живота все снова стало сокращаться. Я смотрела на него и не понимала, что происходит. Я потрогала свой животик, внутри которого словно бы открылись маленькие врата в рай. Потом посмотрела на сплетение двух тел – девочки лет восьми и женщина двадцати пяти-тридцати на роскошной кровати. Как это называется у людей, когда все внутри так сладостно и умиротворенно сокращается?

Я очень наблюдательная и люблю эксперименты, наверное, именно поэтому заметила, что если тереть женщину за двадцать между ног, в то время как пьешь кровь из её груди – вкус крови меняется, она становится слаще и вкуснее, бывает, даже потом шатает. Главное чтобы она не пугалась тебя в первый раз, во второй и третий уж точно бояться не станет. Когда она испугана кровь горчит, Эмельман сказал, что некоторым она нравится. Я даже не нашла что ответить, просто закрыла рот руками и попыталась отстраниться от всего чтобы нечаянно снова не почувствовать эту горечь смерти во рту. Не важно, умирает ли человек в конце или нет, если перед ним маячит смерть – его кровь горька. И некоторым это нравится.

«Они специально мучают детей и пугают их. А потно пьют их кровь», Эмельман посмотрел на меня со свойственной ему улыбкой. Хотела закрыть уши и снова уйти в себя, а может и даже выйти, но я предпочла дать ему слегка в нос для профилактики.

«Ах», сказал тогда мне Эмельман, «маленькая леди предпочитает драться…»

За окном раздалось пение китов. В небесах, среди грозовых туч отдаленные протяжные гудки дирижаблей напомнили китов. Они боялись непогоды и не хотели столкнуться друг с дружкой. Мне нужно успеть, сразу, как закончится дождь купить еды для Пита и его кота. Только бы кот поправился, думала я, смотря на окно. Питу не следовало его отпускать гулять одного в такую погоду, но коты ведь не спрашивают – они идут и гуляют.

Кэролл на кровати перерастала кусать Еву в искалеченную дрожащую и залитую кровью грудь и опустилась к её влажному лону. Я сглотнула и снова вернулась к созерцанию дождя, ненавижу кусать людей в шею. Это отвратительно. Возможно, виноват мой страх. Я не то чтобы не опытна просто временами теряю контроль. Так Пит ест яблоко. Питу девять, он живет за городом и часто рыбачит там вместе с Томми, еще он траппер и ловит птиц в клетки, а я продаю их в городе. Там есть могилка его друга, пса по кличке Чарли. Пит сказал что это очень хороший друг, но его подстрелили с поезда проходящего чуть севернее нетронутого еще леса, приняв за бродячую собаку. Он не был бешеный, он был очень хороший, так сказал мне Пит. Я даже попыталась плакать, но опять не получилось, Пит, наверное, посчитал меня бездушной. И Эмельман бы этого не добрил. Нам нельзя плакать,  сказал как-то он, поэтому не удивляйся что твои глаза всегда сухие.

Что случается, когда мы плачем? Что-то очень плохое или невероятно хорошее? Запретный плод сладок. Мне снова захотелось сделать, как Пит – вонзить зубы в яблоко. Так я однажды отгрызла воспитательнице детского дома шею. Просто грызла и поворачивала её по кругу. Я не хочу этого повторять. Питу не надо знать об этом, он тоже был в том детском доме, где я провела четыре долгих и нудных дня пытаясь  разобраться в религии, научится без стеснения носить на себе маленький серебреный крестик и не корчиться, читая слова молитвы с другими девочками на пару перед сном. Он там был, но потом сбежал во время грозы вместе со мной и еще десятком воспитанников,  Пит всегда хотел быть свободным, и работал в Новом Салеме разносчиком газет, пока не узнал один секрет, о котором лучше было не узнавать и ему пришлось сбежать. Он не решился отправиться в другой город, поэтому устроился у заводи в лесу, это недалеко отсюда, бегом минут пятнадцать мне. Оттуда виден наш Нью-Салем и огромная башня в центре достигающая облаков. Эмельман как-то сказал что её хотели строить еще выше но не решились так как ошиблись в конструировании и есть шанс что верхушка отвалится и вместо того чтобы упасть ан землю будет вращаться вокруг неё. Я даже представить себе боюсь, почему так. Разве все не падает обратно на землю, если разваливается? Эта башня почти так же пугает меня, как и человеческий бог. Я видела крестики в их детском доме, они у всех на шеях. Жуть берет. Более страшного места и представить себе невозможно. Там заставляли детей работать, хороших – писарями, плохих пугали отправкой в шахты. Где они будут толкать вагонетки по таким узким лазам что не пройдет ни взрослый, ни даже собака. Только вперед, не смотреть назад. Это жутко, сказал Пит. Он был там и видел этих чумазых чахоточных детей. Из вежливости я с ним согласилась. Веснушки шли Питу, трудно спорить с веснушками, когда перед тобой маячит такой маленький влажный рот.

Я снова мысленно попыталась разгрызть яблоко. Женщина закричала и принялась сминать ногами простыню. Столько самых разных чувств было в этом крике, немножечко она хотела даже того чтобы Кэролл прогрызла себе норку до её сердца и впилась в него клыками. И Кэролл это явно почувствовала, потому что я услышала, как захрустели кости ребер. Все что Кэролл умеет – это грызть кости, в этом ей нет равных на свете, своими, а точнее моими крепкими зубами она с легкостью разгрызает даже самые прочные кости. За все остальное в нашем тандеме отвечаю я, так что я снова на мгновение вернулась в себя и запретила дикой-дикой Кэролл грызть так сильно. Ведь чуть глубже – сердце, и рана не зарастет так быстро, я ведь только во второй раз делаю это с ней.

Дети тут такие худые. Я встречала много уютно-симпатичных и тянущих это с ними сделать маленьких девочек, но не могла заставить себя даже начать. Это ужасно – я просто не знала куда кусать. Груди у них нет, а если укусить в шею они неминуемо умрут (если верить моим не беспричинным страхам), ноги и руки такие тонкие, ребра торчат. Я однажды укусила девочку между ног, она кричала так, что мне заложило уши. У меня очень дерганный на такие выкрутасы слух, ну не могу терпеть, когда так кричат. Захотелось свернуть ей шейку, и я поняла что думаю о чем-то ну очень нехорошем, поэтому пока меня не выбросило из тела и та, другая Кэролл не проснулась и не сделала с ребенком бяку – просто укусила рядом. Сразу под кожей у девочек на внутренней поверхности бедра есть такая дергающаяся пульсирующая маленькая штучка, если прокусить – у тебя полный ротик детской крови. И все равно она была горькая. Сколько маленьких девочек между ног не три – у них только горечь да горечь течет, это прямо беда. Я никогда не решилась бы укусить взрослого мужчину. Нужны мне проблемы? Еще будет шататься за мной и приставать. Они постоянно за мной ходят и хотят, чтобы я сделала это с ними еще. Им хорошо, их раны быстро зарастают, когда я их кусаю. Они молодеют. Им хорошо – а мне страшно. У них вырастают клыки, и они сами пытаются меня укусить. И удержать возле себя, что еще страшнее. Если не кусать – все проходит. Поднимается жар и организм справляется. Так сказал Эмельман – у большинства людей врожденный иммунитет к нам, только не надо усердствовать в попытках его преодолеть. Я никогда не встречаюсь с женщинами в четвертый раз. На третий у них обычно уже режутся клыки, и отношение ко мне становится какое-то почти по-матерински собственническое.

Я никогда не кусаю мальчиков, хоть иногда очень хочется. Это табу. Я сама его придумала и никому не скажу, потому что Эмельман будет смеяться и любой другой тоже.

Еще я не помню того что было пять лет назад. Но это не беда. Кому интересны такие древности? Впрочем, как раз древности я люблю. Недавно видела в здешнем музее огромный скелет саблезубого кота. Вот бы сводить туда Тома и показать ему его. Хотела бы я себе такого. Я трогаю свои клыки и пытаюсь представить, как выглядела бы верхом на огромном саблезубом коте.

Гебура Кляйн (Марико и Амэ, Люси Рей и Лэйна)

-Почему? – уперлась я. – Это же интересно – ходить по такому интересному городу и узнавать разные тайны незнакомых людей.

-Интересно и надо сказать, — Эмельман наклонился к самому уху моему, — опасно, маленькая леди. Понимаете – люди, да и нелюди тоже не очень любят, чтобы кто-то узнавал ихз тайны. А чем выше забирается человек или нелюдь, тем больше у него тайн. Ночь скрывает страшные тайны, многие из них могут оказаться пострашнее маленьких клыков юной госпожи.

Я смотрю на него и хочу треснуть. Эмельман понимает что драки не избежать и ускоряет возмездие.

-И если бы маленькую госпожу без её способностей к чтению мысли просто использовали, то с такой интересной способностью от нее, скорее всего, предпочтут сразу же избавиться. Ибо польза и вред телепата несоизмеримы для сильных мира сего. Тайны других людей они могут узнать и множеством иных способов, а вот свои бы предпочли беречь как зеницы ока.

-Опасность да. – Тяжко согласилась я вздыхая. – Но причем тут грусть?

-О, это долгая история. Знаете, быть латентным телепатом и не стать латентным геем это весьма трудное испытание.

-Геем? – не поняла я. – Вы про этих…

-И про этих, — вздохнул Эмельман – и про тех тоже. Трудно одновременно знать мысли женщины и любит её. В женщине должна быть… – тут он как-то странно взглянул на меня. – Хотя бы некоторая таинственность…

Я дала Эмельману в коленку и пошла прочь.

Хам.

Вот приедет сюда Генри. Я ей все про брата расскажу.

Реклама

Об авторе Insomnia Night Alice

"Соня" и еще раз "соня", тринадцать лет но помню прошлые жизни ^_^" Безлунными ночами брожу по Городу Грёз и грызу людей о_О Эхо???
Запись опубликована в рубрике Истории Воспоминаний, Мисаки Куроэ, Тех Марико с метками , , , , , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

9 комментариев на «Дети Салема.»

  1. Иногда я делаю не очень хорошие вещи. Меня снова выбрасывает из себя. Я обнимаю Кэролл и не даю ей вырваться и закончить начатое. Я, Пит и наш кот. Тихая заводь за городом, где можно ловить рыбу – островок безмятежности в этом странном загадочном опасном мире. Почему я люблю кормить Пита с рук так чтобы он облизывал мои пальцы. Пит, который не умеет читать квадратные письмена странного письма, но у которого фотографическая память и это самое очень странное письмо, которое лучше было не вскрывать мальчику-посыльному. Дирижабли и башня подпирающая небеса. Девятнадцать тысяч этажей самого грязного света и самой чистой тьмы. Эмельман рассказывает мне о телепатии и о том, почему мне лучше не развивать в себе её. «А тут вкусные мальчики есть?» Генриетта шутит, я на грани. Временами я чувствую на себе чьи-то глаза. И похожая на мальчика, похожая на мальчика, поющая в детском хоре Генриетта вот такая же мнительная: чуть увидит над собой солнце без облаков – тут же поджигает себе волосы. И её снова приходится кидать в ближайший канал. А все отец её, запугал дочь с детства сказками про то что если она выйдет на свет – то сразу же сгорит. Старый высохший кровосос жил в своем замке и единственной отрадой для него была его дочь. Пока не вернулся старший сын Эмельман и не похитил сестренку из замка старого вампира. Такая вот сказка. А в баре мне снова полная беременная барменша с автопротезом правой руки предположила выпить молочка из её полных татуированных колючей розой грудей, и как это понимать? Только не говорите мне, что, так как я питаюсь преимущественно взрослыми женщинами с хорошо развитой грудью, откуда и пью собственно кровь – мое тело перестроилось и стало что-то выделять их приманивающее, из-за чего теперь они все будут ходить за мной паровозиком и требовать «испить молочка». Не-е-ет!!! Что бы я без тебя делала, Нобель. Ох, уж это сладкое слово «Геноцид». Грустная история последнего американского индейца, и то как он курил свою старую как земли нового света трубку мира в гордом одиночестве, в клетке, в Нью-Йоркском зоопарке, на виду у всех англичан и умер как последний американец. Диккенс, который родился в стране, в которой рождаться он в принципе, и не хотел и его юный революционер Оливер Твист, так рано казненный англичанами в Нью-Йорке. Я и Элис. Я и Марта, которая Леся. Я и представьте себе – охотник на вампиров Жан и его помощник – крошка Буш. Однорукая немецкая герцогиня и её хромой пес с механической лапой. Темная как ночь тайна башни Света.

  2. Она почувствовала меня и покинула полосатый шатер, я увидела её стоящую на холме, на фоне звезд и тихонько просвистела два раза. Пеппи спустилась ко мне в заросли, прямо в хор кузнечиков и остановилась, почувствовав кровь. Я не слишком-то уж и аккуратно вытерла губы.
    -Соблазняете вегетарианку да? – С претензиями прошептала она. – Все вы одинаковы. Не понимаете ничего…
    Я смотрела на неё, а дыхание у Пеппи было такое что пульс, наверное, за триста зашкаливал. Сердечко билось быстро-быстро.
    -Один раз можно. – Уверенно сказала ей я и словно сорвала с двери в запертый от греха чулан стальной замок и оттуда на меня выпрыгнула голодная и очень одинокая в своей мировой славе девочка-волк. Не скажу, чтобы Пеппи снесло крышу, и она кинулась на меня с клыками наперевес, но подошла она уж очень быстро и, схватив дрожащими руками за щеки, прижалась своими губами к моим и опрокинула в траву.

    • Кэб был странный. Собственно, вместо запрещенных в этом квартале лошадей (как и всех прочих животных) тут крутила педали велосипедистка с сильными икрами. Только вот такого велосипеда я отродясь еще не видывала. Одно огромное сплошное колесо внутри которого сидела изящная девушка с тонким и стройным телом и атлетичными ногами, легкая непривычная у женщин диспропорция, которая слегка порезала глаза, когда я взглянула на её сильные икры, через мгновение уже взволновала мою грудь.
      Хотелось укусить за икру. Но не кот же я, в самом деле, саблезубый! Нет уж.
      Улыбнулась. Эта странная юная кэбменша ласково улыбнулась мне. Она ждала инструкций. В этом квартале, куда бы ты ни поехала – везде не платила ничего. Эмельман с Генри, наверное, уже ждут, это платье так смущает меня – зачем мне его покупал Эмельман? Уж лучше бы, как и Генри переоделась под мальчика. Сошла бы за кого-то из её детского хора. Свет, нужен Кэролл этот свет? Сдалось мне слушать, как они будут петь там хором… И мальчиков мне своих эта о’Генри задолбала показывать и рассказывать в каких они отношениях друг с дружкой и спят ли на одной кровати в бесконечных переездах на поездах и перелетах на дирижаблях по всей Новой Англии да чем занимаются ночами, когда их воспитатели не видят, вместе, под общим одеялком.
      Мальчики как мальчики, если нам вместе спать можно – то почему им нельзя и что это Генри все так волнует подобное?
      Я была готова снова покинуть это тело. Что странно – девушка-велосипедистка не чувствовала ко мне такого бурного влечения как остальные её возраста. Я не сразу поняла, что меня смутило в первый момент. Может быть сердца? Их у неё было два, не как обычно бывает – оно в груди, а второе поменьше в растянутом животике, а одинаковые, они бились в её груди по очереди. Асинхронно, это красиво – слышать их перестук. Я закрыла глаза и расслабилась. Пусть несколько секунд подождет, а я их послушаю. Тут же одна знать живет, мне тоже можно… наверное…
      -Куда едем, малышка? – Спросила меня через несколько мгновений «Марта» (так было написано у неё на груди), и я очнулась. Она улыбалась коралловыми губами, зубы были чистые, не то что у девушек в тех кварталах, где я обычно бродила, на бледном лице под черным глазом в оправе из длинных ресниц была мушка, волосы свисали у виска как комнатные растения, вьющиеся такие. И самое главное – мне её до жути хотелось укусить за полную грудь, обтянутую, как и все тело в лиловые тона. Я, конечно, не впервые вижу, чтобы взрослая девушка так себя затягивала в одежду и все равно – Хочу…
      И тут я поняла, почему так смущаюсь. На меня смотрели незнакомые глаза. За все это время я не уловила ни одной нашей общей мысли. Ничего, одна Пустота. Девушка снова улыбнулась. Я не испугалась сосущей мои мысли Пустоты внутри у этой девушки, а храбро ответила:
      -В театр!

      • Я рассматривала сияющую башню Эмбера возвышавшуюся передо мной. Огромное Нечто, просто дрожь как хочется узнать что внутри. И никак не попасть внутрь, там при входе проверяют кровь. Эмельман предупреждал, чтобы я никому не разрешала колоть себя иголками. Словно бы без его предупреждения разрешила.
        Если бы я не нарядилась в это глупое платье, купленное Эмельманом – попыталась бы забраться с другой стороны, где поменьше народу будет. Этажа эдак до двадцатого, там, наверное, уже не так много людей и можно найти щелку, чтобы протиснуться, ум?
        Люблю всякие тесные узкие мокрые уютные места.

        • Эмельман сказал, что возможно пять лет назад я окончательно потеряла голову в самом прямом смысле слова, и поэтому все забыла. Теперь пора наверстывать упущенное и просвещаться. Да и Питу скучно там одному вот привезу ему книг…
          Я зажмурилась от солнца, бьющего сквозь тучи.
          -Но куда вы набрали столько книг! – попыталась меня остановить эта черствая как сухарь в детском доме старушенция. Я даже разозлилась немножко, книги пахли интересно, а вот она пахла как та воспитательница. Захотелось полоснуть когтями по её надменно выступающей не до конца настоящей груди, но я сдержалась.
          -Ну не собираюсь же я и в самом деле каждый день ходить в вашу библиотеку. Славно там у вас, но как-то пустовато и чихать хочется. До свидания.
          Тут она меня догнала и принялась брать книги из тележки, словно бы могла унести их все сама.
          -Так! Книги руками не трогать!! – Сказала ей я, чуть пошипев для острастки. – Они теперь мои. У вас их вон сколько! – Кинула я взгляд в сторону битком набитых книгами залов видневшихся сквозь окна общественной библиотеки Салема. – И никому не нужны шатаетесь просто между стеллажам и разговариваете о всякой ерунде, слушать тошно. Как лежат никому не нужные – нет вам до них дела, а как кому-то понадобились – так сразу просыпается жадность. То же мне люди, жадные как…
          Мне расхотелось сравнивать их с собаками, я решительно отвернулась и покатила тележку дальше, надеясь что преследовать меня, она не будет. Но сухие пальцы схватили за плечо, и пришлось их до хруста сжать, а обладательницу оттолкнуть метров на десять. Теперь она, задыхаясь, беспомощная – разумеется, с дуру звала на помощь. Я снова толкнула тележку нагруженную книгами выше моей головы. Часть мне, а часть Питу, нужно успеть дотолкать до вечера, потому что скоро начнется дождик. Вот они отстанут, и можно будет бежать с ней на всех парах, пока никто не видит по пустынным переулкам Нью-Салема. Главное – не растерять по пути все эти книги. Вот еще одна упала, но я успела её подхватить. Тележка была кривовата слегка, её медные спицованные колеса мягко застучали по мостовой. Тогда-то все и произошло. Меня попыталась остановить быстро пришедшая в себя она и еще какой-то усатый мужчина. Я лишь на мгновение вышла из себя, посмотрела на то, как в небе вдалеке беззвучно прощается с городом очередной цеппелин гильдии и когда чуток забрызганная кровью, но такая довольная жизнью вкатила тележку в переулок пред глазами стояла лишь эта пронырливая седовласая библиотекарша пытающаяся понять что не так с её грудью. Знаете, внутри есть такие желтые штучки, вот-вот – нужно мне просвещаться, я даже не знаю, как их называют люди, хоть часто кушала, по ошибке, они не вкусные. Мерзко, а так вкусно сосать из них молочко с кровью, а вот прогрызать зубами и отрывать куски нельзя – им больно, а мне мерзко. А молочко ничего, но только не у неё, ненавижу старых людей, которые пытаются лезть в дела молодых. Наверное, это у меня от Пита, я слишком много сплю с ним в его шалаше и постоянно ловлю его грезы о Свободе. Говорят, когда-то в этой стране хотели строить такую статую, после войны. Но война закончилась не в пользу тех, кто хотел её построить, и уже заказанный проект пришлось отменить. Войны людей волнуют меня, я никогда не была на войне. Временами хочется, наверное, это до жути интересно. Бьют барабаны…
          Я представила себе, как это происходит и принялась маршировать в переулке между старой увитой плющом кирпичной стеной частной школы и нещадно изъеденным дождями домом прачечной. Вокруг висело белое белье, простыни, я путалась в них, и мне казалось что это знамена. Левой, левой, правой! – я перехватила воображаемую винтовку и положила ей ан плечо. – На караул!

  3. Огромный волк вырос передо мной. И замер, словно не зная – бежать дальше или попытаться откусить мою головку.
    -Умнмвнвкнв, блмвмв? – Спросила волка я и поняла, что все еще держу в зубах чью-то лапку, а волк принюхивается к ней. «Тьфу!» – выплюнула лапку я, но когда она упала, то волк потерял к ней весь интерес и сосредоточился на наблюдении моего окровавленного ротика.
    -Вы не знаете, как пройти в библиотеку? – Вежливо осведомилась у волка я, аккуратно счищая с лица остатки крови.
    Желтые глаза зверя сузились, потом волк мягко оттолкнулся лапами и бросился дальше. Волчица, я почувствовала характерный запах – это волчица.

    • -Это был заказ от правящей элиты. Поначалу нас финансировали так себе, но сразу как были получены первые положительные результаты в воздействии молитвы ребенка-мученика чрез его психику, подсознание на весь наш мир, финансирование улучшилось в разы. Понимаете – все власть имущие трепещут за свои вечные души и не хотят, чтобы кто-то утащил их еще при жизни в ад, оторвав с корнями от мирских удовольствий и сытости.
      -Простите?
      -Я объясню иначе. Понимаете – это как следующее слово в изучении религии. Так было, например, с фармацевтикой – сначала лечили старушки травами, а потом пришли умные ученые и поняли, как те действуют. И начали выделять из трав те вещества, которые и оставляют суть лекарства, смешивать и экспериментировать над ними. Так и мы – приступив к изучению защищающих этот мир от сил зла молитв детей, мы быстро поняли, в чем секрет и научились выделять из тел и я бы даже сказал – душ этих детей – необходимую доля защиты мира от зла субстанцию. Экстракт невинности и веры. На самом деле мы его просто называем – лот шесть. Сейчас циклически пребывающие новые дети проходят обряд очищения от скверны в этой башне, обучаются всему, что должна знать молодая душа, чтобы возрадоваться от света и поверить искренне в бога, по ходу мы отсеиваем тех, кто к этому не способен. Так хорошо что у нас множество интересных программ исследований и везде нужен такой ценный материал как маленькие дети, ведь как нам завещал основатель современного эмпирического естествознания и великий биолог, врач победивший оспу – опыты лучше всего проводить на маленьких детях, разумеется, после соответствующей оплаты страховки их родителям – они мало занимают места и вообще удобны в лабораторных исследованиях. С ними легко – дал конфетку и они все терпят, чем они голоднее тем легче, я бы сказал – мы двигаем вперед науку и одновременно работаем санитарами общества.
      Тут он довольно улыбнулся и раскурил трубку, пуская кольца едкого вонючего дыма в лицо висевшему на стене Дарвину.

      • В тот день, когда я сделала нехорошую вещь, очень и очень нехорошую. Я помню – я была расстроена из-за того что она не смогла меня отпустить и спрыгнула вслед за мной разбилась и пришлось оторвать ей голову поцеловать в окровавленные губы и напугать ту девушку, что вешала белье. Я помню, как после Пита снова пошла гулять по городу, и зашла в публичный дом. Там с черного хода можно было девочкам вроде меня навещать своих сестер или матерей. Никто не обращал внимания на то, как я шла и прислушивалась к тому, что творилось за тонкими стенками. Тут было много криков, интересно люди слышат их все – все эти стоны. Вздохи, крики, у меня аж мурашки прошли по телу от удовольствия. Наверное, тут можно хорошо выспаться под эту странную людскую музыку. Как хор тех детей, среди которых выделялась маленькая фигурка на полголовы ниже остальных, принадлежавшая второму голосу – Генриетте. Я чувствовала столько запахов их, человеческих тел, сколько не слышала, наверное, никогда. Там была дверь, за которой меня ждала женщина с растянутым животом, маленькое сердечко только еще начинало биться в нем, не такой большой как у курившей трубку барменши, аккуратный растянутый животик. Она хотела меня. Хотела, чтобы я погрузила в неё клыки. Я клала ей в рот виноград, и она его живала, а я смотрела на её рот и думала – попробовать укусить в горло или опять будет как с той вешавшей белье трусишкой? Я, правда, не хотела её убивать, я думала, что укушу рядом с пульсирующей штучкой в горле, но Кэролл видимо хотела быстрый полный ротик горькой крови и получила его. Я всегда комлю их пред этим, потому что иногда выпиваю слишком много крови. Она лежала у меня на руках, после – я лежала у неё на коленях. Зеленоглазая, рыжая и очень красивая, она играла с моими волосами, а я слушала, как бьётся сердечко ребенка у неё в животе. Я не знаю, что тогда нашло на Кэролл. Она просто захотела и сделала это. Я пыталась ей отговорить но не находила в себе правильных слов.
        Я смотрела на спину вгрызавшейся в живот этой женщины Кэролл, смотрела со спины, с ужасом, хотела дотронуться до нашей общей спинки и не могла. Она была так напряжена, как пружина. Когда проститутка поняла, что происходит и закричала – Шерил быстро свернула ей шею и продолжила поедать её еще живого ребенка из утробы. Одно из двух сердец биться перестало, но второе еще жило несколько долгих минут – пока не оказалось в моем желудке. Никто не обратил внимания на крик, тут было много криков удовольствия, и на один крик ужаса и боли никто и не подумал обращать внимания. Я обычно не смотрю на то, как она это делает, в обмен слегка стесняющаяся моих глаз Кэролл обычно оставляет их в живых. Сейчас все было неправильно. Я этого не хотела, это было неправильно.
        Я не знаю почему не нашла в себе правильных слов чтобы остановить Кэролл. Я часто видела, как люди едят маленьких животных и их детенышей. Это всегда возмущало меня, но поделать я ничего не могла, сколько им не говори они не обращают внимания на твои слова, смеются над ними и обижаются, если им помешать это делать, а после съедения – сразу же забывают об этом и идут по своим делам. Кэролл смотрела, я не знала, что она все запоминает. Я смотрела как люди и их дети едят яйца куриц и икру рыб, они смеются, когда им говоришь что так делать нельзя ведь это не родившиеся зародыши и мамы бы расстроились, если бы об этом узнали. Они едят маленькие овощи и фрукты, им нравятся не созревшие огурцы и крохотные маленькие грибочки. Столько детских смертей и столько удовольствия от них.
        Когда я вернулась к Эмельману, он меня ждал. Я была вся в крови и брела долго под дождем. Это как слезы, которых нет во мне, но они есть у неба.
        -Я сделал очень плохую вещь. – Сказал он мне. И попыталась заплакать, но не смогла. Тогда он впервые взял мое лицо и поцеловал в уголок губ. Он никогда не целовал меня ни до, ни после, не смел да и я бы ему не позволила. Но сейчас я была такой уставшей от себя, и он воспользовался этим. Взял меня на руки, отнёс в свою кровать и прикрыл. А потом сидел на краю и смотрел на то, как я плачу беззвучно и не капая этой соленой жидкостью из глаз. В такие минуты я не могу не бегать, не кричать и не злиться, хоть что-то, но должно заменять нам слезы. Это ярость, на самих себя. На весь этот мир. Мне хочется рвать металл руками как картон и прыгать вниз с самой большой высоты, чтобы иметь возможность разбиться. Почувствовать боль и…
        Кого-то убить.
        Это нехорошо. Я меньше всего на свете хочу, чтобы моя грусть стала яростью, ведь тогда я снова кого-то убью. И я не могу превратить её в слезы и избавиться от неё не могу. Что мне делать со всей этой грустью, что внутри меня? Улыбаться? Пеппи, спаси меня, я снова хочу в твой цирк со слонами и тиграми…
        Я хочу видеть, как ты тихо плачешь и у всех на виду смеешься; плакать и смеяться вместе с тобой, рядом с тобой.
        -Почему я это сделала? – спросила я его и он не ответил. – Почему люди это делают и не замечают этого? Они веселятся, когда едят маленьких зверей и птиц их неразвившихся детенышей. Не обращают на это внимания. ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СТРАДАТЬ?! Почему не страдают все они?
        -Ты чувствуешь себя злом. – Тихо сказал мне он. – Но ты не зло. Зла не существует, как и добра. Ты должна делать, так как у тебя вот тут хочет твое маленькое, но такое сильное сердечко. – Он коснулся моей груди. Всегда решать тебе. Это как быть, или не быть! – Вдруг снова перестал быть грустным и стал театральным он. А потом снова сник. – Это бессмысленно, все бессмысленно.
        -Ты тоже думаешь что это нечестно? – Спросила у него я. – почему они делают это и не раскаиваются в этом? Они не замечают, не слышат тебя и лишь смеются? Почему им так нравится, есть детей других существ, и ужасаться что кто-то съедает их собственных?
        «Я тоже божья тварь», подумала я. «И как любая божья тварь я имею право есть и смеяться. Но я не хочу этого. Имею ли я право запретить всему этому огромному миру есть и смеяться? И если нет – то где тут Бог? Слышишь меня, Бог – это я, твоя Кэролл!»
        -Зло. Люди придумали зло, чтобы оправдать свою слабость и не желание задумываться. Их жизнь так коротка и столько нужно успеть. Кэроллина – может быть, ты просто уснешь? А когда проснешься, ты все позабудешь.
        -Я не хочу больше никогда так поступать. – Схватилась за лицо руками я и стала сдирать с себя кожу. Руки Эмельмана остановили меня. Кровь была на моих пальцах.
        -Маленькая принцесса поранит себя. Если она не хочет – она не будет. Она королева маленькой волшебной страны, которая простирается внутри её крохотной милой головки.
        -Но люди будут продрожать есть и смеяться?! – Вскричала я.
        -Люди зря придумали зло и добро. Их короткая жизнь всему виной. Люди не умеют учиться на ошибках. Они и дальше будут теми, кто они есть. Ты ненавидишь их?
        Как можно ненавидеть то что ты ешь? Это… убивает весь аппетит.
        -Нет. – Ответила я. – Я не хочу, чтобы меня считали чудовищем.
        -Никто и никогда не станет считать принцессу чудовищем. А теперь пусть она спит. И ей снятся приятные сны. Принцесса наелась? – Спросил он меня, едва заметно улыбаясь.
        Я даже не нашла в себе сил обидеться на такую двуличность. Я просто два раза кивнула и закрыла подбородок одеялом, со страхом смотря на него.
        -Спокойны ночи. – Поцеловал он меня в лоб. И выключил свет, оставив во тьме.
        «Делать так как велит сердце, не оглядываясь на то что творят люди и не сравнивая себя с ними? Но тогда я буду единственным правильным существом в этом неправильном мире, а все будет говорить… что они будут говорить? Ох, кажется ч совсем запуталась с этим миром…», размышлял я идя под легким летним дождиком по мостовой. И стараясь не попасть под колеса. А так замечтаешься, бывает…
        Им-то все равно, вечно мне лапки отдавливают. Как будто специально, зная, что я не человек и мне можно. Сердце досказывало мне больше так никогда не поступать, а ум не мог смириться с тем что люди продолжат поступать так же, как поступила я по отношению к человеку, но только к животным и не будут считать себя виновными в чем-то. Будут смеяться, не задумываясь отнимать самое важное у кого-то. И им не скажи. Может я этого от Пеппи нахваталась? Да, наверное, это от неё…
        Все-таки трудно быть телепатом. Иногда не знаешь где твои мысли и чувства, а где – чужие.

  4. -Ты обещала Кэролл! – кричала она, извиваясь всем телом пока они получали свой дефект массы до и после смерти детского тела из её улетавшей на небеса души. – Ты обещала, обещала, ты обещала мне Кэролл!
    Я пыталась им помешать, но выбитая из истязаемого тела Элис ничего не могла с собой поделать. Мои руки лишь слегка двигали предметы и не могли поднять в воздух даже скальпель, чтобы поранить этих ублюдков.
    -Что это? – Спросил один из них, смотря на то, как рядом на столике дрожат мединструменты. – Поезд? На такой высоте мы даже землетрясение не должны ощущать. Откуда эти вибрации?
    -Это не вибрации. Телекинез. Не занимайся мы таким важным делом как спасение этого загнивающего мира – давно бы принялся изучать странный феномен спонтанного телекинеза среди самых чистых детей на свете в момент жуткой, бесчеловечно мучительной смерти по протоколу «Юный Праведник 34».
    Алиса зашлась в крике, когда неестественно вывернутые кости её тела стали трескаться, а давление души на шкалах приборов достигло ста двадцати единиц на квадратный метр. Глаза её закатились, а бедра намокли, при этом ученые ругнулись на воспитателей, которые забывают водить детей по протоколу в туалет перед Вознесением.
    Тогда я поняла что схожу с ума. Я обещала ей спасти её и ничего не могу поделать.
    А потом я снова оказалась внутри Кэролл. В своем теле. Но не там, в мое где о Кэролл в мое отсутствие заботилась Леся. А тут. Прямо в лаборатории башни Эмбера на шестьсот шестьдесят шестом этаже. Первое что я сделала – это оторвала обоим ученым головы и кинула их в окно. Сорокасантиметровое стекло выдержало удар, не дав ни трещины, а вот их головы раскололись как орешки с начинкой и серого миндаля. С корицей и еще чем-то странным, запах стоят не очень, по правде сказать.
    Я принялась освобождать милую Алису. Лишь мельком взглянула на остальных бьющихся рядом детей из девятой группы. Алиса была без сознания, все её тело как будто ватное, словно в нём нет костей. Она прерывисто дышала, и сердце билось неровно.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s