Сая, Хизер и Мари

Готика (Блейм)

Начало:

http://www.proza.ru/2011/02/11/687

http://www.proza.ru/2010/10/17/731

http://facultetbook.ru/?page=project&project_id=10862&wall_page=1

«Сая» значит ножны. Это имя больше всего ей шло. Она была ножнами, ножнами для меча. Прекрасные ножны с кожей цвета слоновой кости, полной грудью и яркими глазами цвета красной тьмы, в который не было кровожадности – одна лишь бездна спокойствия. Ножны для меча, но, вот чьего?

Хизер – первая кто работала с Саей – вампиром из четырнадцатого отдела особой Ватиканской структуры скрытой от внимательных глаз историков. Хизер помогала Сае, одно время она пыталась стать её кормилицей, но не смогла. Сае нужна была чистая кровь. Сая не пила кровь взрослых, только детей по долгу службы и лишь иногда – грудное молоко с кровью монахинь из тринадцатого, Искариот, их заградительного отряда, как в шутку тринадцатый именовал наставник Хизер. Сая была прекрасна как лилия с черными волосами и бледной кожей, она могла пройти сквозь ад и остаться чиста, кровь Хизер была так грязна. Она не подошла. Сая была особенной, последней из своего рода, впавшего в деградацию. В чем-то Сая лечила тех, чью кровь пила. С кровью она очищала души детей от демонов, выпивая их, тех, кто был чуждым в этом мире, чужим до конца – Сая останавливала их «игру» в себе. Кульминация игры – простые слова, за которыми скрывается еще одна смерть еще одного ребенка. Хизер немножко понимала Саю, одна из немногих она испытывала к ней симпатию несмотря на то, чем они занимались. Одинокая и гордая, старая как часы прадеда Хизер – носитель Страруды Сая, вампир Сая, особый сотрудник четырнадцатого отдела Сая – всегда притягивал Хизер. И все же девушка знала – ей не пробиться сквозь эту стену одиночества, которым окружила себя девушка выглядевшая ровесницей, но помнившая мир без машин.

Когда Хизер впервые увидела бьющуюся в агонии Саю, после того как та поймала демона в процессе Игры и выпила его с кровью ребенка, когда увидела лица Экзорцистов, которые не смогли его узнать до кульминации Игры – смерти носителя и перехода демона в очередного ребенка, Хизер восхитилась тем, что творилось внутри у Саи. И пожалела о своей слабости…

-Надеюсь, глаза откроет наша Сая. – Сказал в тот день наставник Хизер. И глаза открыла победившая внутри себя демона Сая.

-Они не могут из неё вырваться и избежать судьбы птицы в клетке тоже – не могут, слишком широкий канал создает Сая.

Хизер молчала, пожирая глазами Саю.

-Таких кульминации бывает по паре десятков.

Хизер пожирал глазами Саю. Впервые Хизер тянуло к девушке. Наверное, демон был не только в том ребенке, но частично и во всех кто присутствовал в комнате. Двое крестились, но Хизер не крещенная не крестилась никогда. Она чувствовала, как тянет.

«Прикоснись…», — шептало все внутри у неё. Открытый рот Саи и острые клыки, она красива и скромна, Хизер хотелось прикоснуться в бьющейся в агонии Сае но в последнюю секунду та открыла глаза.

Прикасаться было нельзя.

Сая победила и открыла глаза.

***

Хизер всегда была хорошей девочкой, умной и осмотрительной в своих делах, а особенно – привязанностях, она любила подолгу смотреть на солнце и восхищалась красивыми вещами.

Еще бы…

Ведь она не понимала красоты.

А все недоступное притягивает, не правда ли?

Иная в Хизер тянулась к грязным местам, в себе и в людях. Хизер могла часами рассматривать фотографии расчлененных детей из хроник судебной медицины. Хизер не была злой, она не получала злорадного удовольствия от их трагической судьбы, не была она и одержимой манией к насилию – девочка не испытывала похотливого удовольствия смотря на мертвые изувеченные жизни.

Что же она чувствовала?

Ностальгию. Тихую сладостно щемящую грусть. Прикосновение к детству. Смотря на мертвые лица детей, она краешком сознания ощущало то, что большинство взрослых чувствуют, едва взяв в руки старую фотографию или игрушку, с которой играли в детстве, вернувшись в дом, в котором выросли или едва войдя в сад, в котором строили на дереве убежище от взрослого мира.

В этих снимках было все её утерянное и забытое детство.

Сердце Хизер погружалось в грязную промозглую осеннюю жижу каждый раз, как девочка шла туда, где она могла побыть собой. Это были грязные места, где жили грязные люди. Мокрота и ржавчина, уставшие от жизни люди, прибежища наркоманов, хосписы, разрушенные и поросшие руины, все, что превратилось в прах.

Хизер ходила босиком. Но только осенью и когда не видят нормальные люди. Хизер любила грязь. Ведь когда-то она уже была грязью, от которой почти что избавились. Она не помнила этого, пока не открыла в себе то, что люди одни зовут даром, а другие – проклятием. Научившись читать истории вещей с вещей и людей с вещей, увязнув в мире одухотворенных людскими воспоминаниями вещей по самую макушку, Хизер быстро вспомнила все свои дни вплоть до зачатия. Эти воспоминания были чужими, но все же – драгоценными. Хизер научилась не отвергать грязь, потому что не хотела, чтобы отвергли её. Кто-нибудь важный, когда-нибудь в критический момент. Хизер помнила свою жизнь, видя её глазами других людей.

Что-то было еще. Что-то непонятное, но такое таинственное, оно жило на обратной стороне воспоминаний, там, куда Хизер хотела попасть, там, куда постоянно тянулись её руки, едва девушка закрывала глаза. Там, где царила таинственная живая пустота, иногда она чувствовала там волшебную страну, в которой можно остаться. Временами ад, который готов поглотить её. Но Хизер всегда тянуло, прикоснуться в тайне, которую не помнит никто из живущих и которой не видели ничьи глаза, которая не связана ни с какой из созданных людьми вещей, которую нельзя прочесть.

«Это не мой дар и не мое проклятие», сказала она Марии, которую нашла. «Это моя грязь…»

Мария поняла, почему Хизер не хочет «отмыться» с ней от тяжелых воспоминаний. Почему не хочет раз, вспомнив и увидев – забыть. Хизер могла, она могла попросить об этом но не стала. В этой грязи была память и опыт, только её, который делала Хизер сильнее, позволял делать то, что иначе она ни за что бы не сделала. И еще он открывал иные глаза, глаза снов видевшие если не суть, то хоть память вещей. Хизер жила в мире Мононоке – духов вещей, мире, который помнил своих творцов – людей.

Без памяти о тьме Хизер никогда бы не смогла сделать то, что хотела и о чем мечтала – найти того, с кем почувствует таинственную и загадочную человеческую любовь и принести в жертву свое тело и свою душу, все, что есть и чего никогда не было за него или неё. Это было красиво и недоступно Хизер, она не могла понять и все-таки очень хотела. У Саи был поиск, Хизер чувствовала его, касаясь тела девушки, кожу на которой не продавить и пальцем. Мраморная кожа Саи не знавшая давно касаний мужчины таила в себе давнюю боль по тому, кто ушел и больше не вернется, и Хизер хотела и все же стеснялась предложить Саи стать её глазами. Хизер была готова уйти в память Саи навсегда даже без возможности вернуться назад или с риском потерять душу – она бы бежала по памяти других людей и нелюдей с которыми контактировала Сая. Бежала бы пока не нашла, теряла бы себя и эта потеря привнесла бы смысл в жизнь или скорее смерть Хизер, лишь бы найти того кто Сае дорог. Это выглядело хорошим концом. Когда в одиннадцать лет маленькая Хизер подумала о смерти – она напугала её. Но очень быстро Хизер поняла, что пугает её не смерть и не темнота и даже не холод одиночества, а бессмысленность. Тогда она стала искать – человека, который наполнит смерть Хизер смыслом, потому что наполнять смыслом свою слишком холодную для этого отчужденного мира жизнь она не хотела и не могла.

Мария мыла Хизер после осеннего дождя. Именно так мыла Саю четыре года назад Хизер. Та была грязной. Грязной и уставшей. Касаясь её тела, Хизер вдруг поняла, насколько она стара. Старая вещь, которые так любила Хизер за их интересные истории уводящие отсюда далеко-далеко в таинственное и манящее прошлое. Сая играла в руках Хизер, словно музыкальный инструмент в тот день. Сейчас руки Марии трогали грудь, которая умещалась в её ладонь. Губы накрыли сосок. Хизер смотрела, как обычно старалась не смотреть на людей, в её глазах был отрешенный лед, который девушка пыталась скрыть, но сейчас – просто смотрела, прислушиваясь к воспоминаниям, но не ощущениям.

-Ты холодна. – Сказала её Мария. – Что с тобой, замерзла под дождем? Вот не надо в лес осенний ходить голышом… – поцеловала почти детский носик Хизер Мария.

Хизер едва заметно кивнула и поняла, что нужно извиниться за свое отличие от большинства людей которое может дать волю непониманию и ошибке.

-Ты хорошая. – Сказала тихо, едва-едва шевеля губами Хизер. – Но я ничего не чувствую. Я не знаю, как это называют люди, любовь или секс, в чем отличия. Я ничего не чувствую. Но мне интересны твои воспоминания, в них грусть. Я не обижу тебя, если скажу что они очень грязные? Мне нравится грязь, и природная и людская, в ней много грусти, которая мне заменяет то, что вы зовете любовью. Мне нужно что-то, чтобы не была пустота вот тут.

Хизер положила обе руки Марии на свою небольшую грудь.

-Не уходи. – Сказала она ей. – Я не хочу спать одна. Не нужно ничего делать, я все равно ничего не почувствую. Может это неправильно и тебе не понравится. Прости, я просто такая. Просто полежи со мной… если можно.

Мария исполнила её просьбу. Посреди ночи её пальцы заставили Хизер проснуться. Мария пыталась растормошить молодую девушку со взглядом замкнутого в себе подростка. Но так и не смогла.

-Тебе не нравятся девушки, но и мужчин ты не принимаешь?

-Ум. – Мотнула головой Хизер. – Я не вижу разницы, но я думаю, с мужчиной будет больно. Мне все равно, я стерплю боль, но боюсь обидеть мужчину своим холодом, понимаешь?

-Ты никогда ничего не чувствуешь? – спросила её Мария натягивая катышек который продавливался в вагину Хизер лишь на пару сантиметров и не пускал дальше пальцы Марии. – Совсем-совсем?

-Немножко неудобно. – Ответила Хизер. – Скорее потому что должна и не знаю – нужно ли врать? Скажу правду – мне неуютно даже как-то. Как скрябать ногтем по школьной доске, я готова сдержаться, если тебе это необходимо, я могу даже дышать, так как обычно в таких случаях дышат, я не знаю, что будет в конце – наверное, ничего и я разочарую тебя, Мария. Но, знаешь, наверное, я знаю, что чувствуют люди, я испытывала теплоту внизу живота. Однажды.

-Когда?

-Когда в Сае был демон. Я видела, как билось её тело. Она выпила кровь ребенка, который иначе бы убил себя, чтобы продолжить игру демона и предотвратила смерти следующих детей. Потом победила в себе демона.

-Ты восторгаешься ей? – В голосе Марии были кусочки какой-то странной злости. Хизер не понимала – почему её может злить Сая, однако замечала, что временами имя Саи заставляет и остальных людей сжимать губы, лишь на секунду, но Хизер была наблюдательна.

-Я думаю, она красивая, но её не понимают. Чувства людей заставляют им ненавидеть тех, кто может навредить, несмотря на то, что им приходится пользоваться его помощью в тех случаях, когда сами бессильны. Я знаю, Сая – особая боевая единица в четырнадцатом отделе, её никогда не будут использовать в силовых операциях, несмотря на то, что там от неё был бы толк по простой причине – люди боятся её, её природы и не хотят использовать там, где могут обойтись спецназом. Однако в некоторых делах она незаменима. Люди не могут победить демона, который меняет тела как перчатки, для них это – тупик, особенно когда такого демона практически невозможно изгнать и изгнание заканчивается смертью носителя с последующим перерождением демона в новом теле.

-Я не об этом. – Заметила Мария серьезно, прекращая попытки «растормошить» подругу. – Что в тебе притягивает её – гордость, сила, одиночество, схожесть с тобой?

-Воспоминания. – Ответила Хизер. – Она вся из них состоит.

-У неё же аменизия? – удивилась Мари. – Каждые полвека она впадет в спячку в коконе, а потом просыпается другим человеком и начинает жизнь с нуля.

-Да. Но тело помнит. Для меня она как вещь, воспоминания, которой я могу прочесть. Я не могу увидеть память людей об иных, прошлых жизнях, потому что их тела недолговечны и сгорают в земле. Я вижу как разлагается тело, касаясь кости, могу прочесть кадры жизни, но не могу узнать что было в прошлых жизнях, если только не остались вещи которые помнят руки людей, драгоценные вещи, сделанные с любовью или что-то очень значившие для кого-то. Тело Саи – вещь, которая очень много значила для того, кого с ней больше нет. Я хочу окунуться глубже в прошлое Саи, мне кажется её холод из-за того что она больше не с тем, кому принадлежало её сердце и не помнит его, его лица, ощущает потерю, но не может разобраться в себе.

-И так ты влюблена в её воспоминания о любви?

-Вообще – в воспоминания. Я их люблю. Ты ревнуешь меня к воспоминаниям?

-Ты знаешь что такое ревность?

-Что-то отвратительное и мерзкое, люди ставят мне в упрек что я люблю мерзкие вещи, но ревность не интересна мне, не все мерзкое мне нравится Мария. Я не против, чтобы ты испытывала это, я понимаю что многим обижаю тебя и других, но я такая, я могу попытаться быть теплой с тобой, но это будет лишь внешне и будет игрой, имитацией, я смотрела много фильмов и роликов в которых люди делают это чтобы понять…

Мария зашлась в смехе. Потом он перешел в кашель.

-Ты смотрела, серьезно смотрела порнушку, чтобы понять, что испытывают при этом люди?

Хизер смотрела на неё глазами слегка обиженного и недоумевающего ребенка.

-Тебе двадцать два года, я думаю пора говорить о фригидности. Я не обидела тебя, Хи-зер? – пропела Мари. Хизер качнула головой, все так же зачарованно смотря в глаза обиженной подруги.

-Ты интересная, это главное. Я не знаю что такое любовь, но знаю что такое интерес – ты интересна мне.

-Ладно. – Ответила, смягчаясь Мари. – Прощаю. Но не предлагай мне больше поиграть со мной, если мне нужны будут игры, я куплю вибратор или найду кого-нибудь, свяжу и изнасилую.

Хизер покраснела.

-Ты натурально краснеешь.

-Это не стыд. Я плохо понимаю стыд, когда пытаюсь сдержать смех – всегда краснею.

-У тебя такое холодное сердце, как мне его согреть? – положила руку промеж грудей Мария, левую – своих, правую – Хизер.

-Обнимай меня. – Ответила ей та. – И не отпускай. И давай так уснем. Мне часто снятся кошмары, особенно после того как я узнала свое прошлое.

-Оно плохое?

-Я не жалуюсь. Но часто мне очень холодно одной и я не всегда могу уйти в чьи-то воспоминания и почувствовать приятную грусть. Иногда даже холод и грязь становятся моими врагами, тогда я до боли смотрю на свет солнца пытаясь согреться но не могу. Я больше не могу быть одна, Ма-ри-я…

Её прижали к себе две весьма сильные для девушки руки.

-Я видела ад. – Ответила ей Мари. – Повторение бесконечное повторение ненужных, серых и неприятных вещей, боль ставшую отрадой. И теперь любому скажу что их мораль может катится к чертям, когда мир стоит на грани коллапса. Я видела кто в их аду – одни лишь дети, ненужные никому и брошенные дети. Я видела высшую справедливость имя которой – Безразличие, как при жизни так и после неё. Видела как мнение людей плохо знавших ребенка отправляет его душу в ад, видела рукотворный, созданный людским коллективным желанием возмездия ад, в котором нет никаких высших сил, есть лишь не растраченные, непонятое желание мстить, мстить, обрекать ан муки вечные все что не нравится или недоступно пониманию. Я видела ад, Хизер, но не верю ни в бога ни в дьявола, все что я видела – лишь люди и их бесконечное недопонимание себе подобных помноженное на совершенно скрытую от них самих же силу, которая ввергает в пучины души детей, тех кто провинился перед родителями и кого не понимали или недолюбливали сверстники, обычных детей которые там – я страшусь этих слов – играют, они растут Хизер, я вижу как они оттуда выходят. Я понимаю теперь зачем Христос спускался в ад, я сама это делала, но я не он, я лишь наблюдатель, я не смогла вывести оттуда всех грешников как это сделала он. Котел переполнен паром, он скоро взорвется, пар уже разрывает все швы.

Мария вжала пальцы в тело Хизер до крови.

-Мне больно. Я вижу ад в глазах детей играющих в компьютерные игры. При жизни они учатся убивать. Убивать все что движется чтобы продержаться хоть миг – и умирать, умирать бесконечно перерождаясь снова и снова, теряя лишь опыт, становясь сильнее, облекая свои тела, свои души в доспехи опыта, уходя навсегда за грань отчаяния но не сдаваясь, становясь сильнее там где другие лишь камнями лягут у мостовой… Они учатся Хизер, учатся существовать в том аду, который я видела, они заранее готовятся к нему. Чтобы не сдаться как предшествую поколения сразу или спустя маленькую вечность сопротивления. Чтобы вечность была большая. Они учатся любит ад где нельзя умереть можно лишь драться или сдаваться. Кто их готовит, чья сила хочет вырастить из этого поколения армию, готовую стать сильнейшими в аду, где времени нет есть лишь продолжительность оставшейся в душе воли. Их воля, я смотрю на них слабых и «безвольных» и понимаю – насколько же велика их воля к тому раю, которым им покажется ад, ведь их мечты о драке, которая длится вечно. Вечный хак эн слеш, вечное Диабло 1, 2 и 3, вечность, помноженная на бесконечность опыта, которая умещается в одну короткую. Секунду. Они уйдут туда детьми, а вернутся демонами, которые сотрут этот мир людских машин, что это Хизер, что я вижу – умысел случайность или ошибку?

Хизер не ответила. Мари даже подумала что она уснула, но присмотревшись в полутьме раннего утра увидела яркие глаза, которые горели как два кусочка льда. Иногда Мари казалось – они светятся у Хизер в темноте.

-Тот демон. Это он тянул тебя к Сае, чтобы ты прикоснулась и приняла его в себя. Он не хотел исчезать в ней, в вампире в котором их код не может исполняться. Они как вирусы – Сая чужеродная операционная система, им дискомфортно в ней как мне в постели с тобой Хизер, их там коробит со страшной силой, и они слабеют, Сае нужно лишь продержаться. Она как та лечебная пиявка из ролика про народную медицину – страшная и чужая снаружи как тот пришелец их фильма и привязанная к людям внутри как другой пришелец из иного фильма и все же она опасна, она вампир, Хизер, не пытайся с ней спать, ты потеряешь свою бессмертную душу…

-Душу… – Проговорила Хизер так холодно что Мари почти испугалась. – Я не чувствую её. Наверное её у меня нет.

-Расскажи! – Сжала лицо подруги Мари с силой внезапной жалости и страха. – Что было с тобой в детстве?

-Это грязь. Просто грязь, я боюсь вам про неё говорить, мне кажется, вы подумаете что я все выдумала лишь потому что люблю грязь и получаю от неё наслаждение.

-Я поверю.

-Вы скажете – я все выдумала. Я не хочу делиться с вами грязью, давай я вам расскажу что-то светлое из того, что было в памяти старых вещей которые я люблю.

И Хизер принялась рассказывать истории воспоминаний. Мария слушала, лежа ту в объятиях. Голос Хизер был холодный и отчужденный, но интонации теплые как у кудере их японских мультиков. Она казалось, уснула, но продолжала говорить.

Хизер была холодной, очень холодной, особенно по утрам на ощупь. Мария все чаще и чаще спала с ней надеясь согреть, про них даже пошли слухи в отделе, но последнее что интересовало Мари – слухи, которые так любят уставшие от жизни люди, надеющиеся что в следующей вот жизни…

Мария горько вздохнула. Она не верила в следующие жизни, все чего она хотела – хоть как-то помочь миру который знала, который теряла и Хизер, которую хотела узнать.

Которая остывала в её руках с каждым днем все больше и больше. Иногда Мари било как током от её прикосновений.

Хизер не любила целоваться. Когда Мари попробовала просунуть свой язык сквозь её губы, то та мягко отстранилась.

-Я понимаю, для вас (она всегда делала ударение на слове «вы» во всех его формах, это было очень учтиво мягко и… так холодно) это привычно. Но все же я хочу вам сказать, облизывания двух слизней которые живут в наших ртах не вызывают у меня восторга, простите.

-Ясно. – Сказала ей Мария. – Наверное, со стороны инопланетянок именно так человеческий французский поцелуй и выглядит. Два слизня, симбиоз, облизывания слизней, секс улиток из открывшихся раковин, фу какая бяка.

И Мария больше не пыталась целовать Хизер в рот, зато той нравилось, когда её целуют в ушко.

Однажды она заметила, как Хизер стоит перед зеркалом, открыв рот, и разглядывает свой язык.

-Мне правда придется через это пройти? – Спрашивает она. – Начать целоваться. Это ведь ритуал, условность, или вы и при этом чувствуете «возбуждение» или как там все это называется, я совсем запуталась.

-Забей. – Махнула на неё рукой Мари. – Насильно тебя никто заставлять целоваться не станет. Знаешь, они иногда откладывают яйца, личинки у нас во рту.

-Да? – изумилась слегка-слегка совсем Хизер. – Я ничего об этом не слышала. Знаете, я изучала биологию, серьезно.

Хизер не шутила, она никогда не шутила и не пыталась острить, просто неправильно понимала вежливость и из-за этого её считали странной и нелюдимо-вульгарной. Мария вздохнула.

Ох уж эта Хизер…

Шизофрения-тян (Рон и Блейм)

***

Удар холода, заморозивший сердце Хизер случился в детстве. Это произошло, когда Клэр еще не стала больной на голову Мамочкой, не была сосудом для Беллы. Она была красивой и успешной, актриса, которая имела поклонников, но чем больше её любили, тем чаще она чувствовала внутри себя растущую пустоту. Абсолютная синева – самая чистейшая в мире грусть окончательной и бесповоротной потери себя, внутри у Клэр открывался ад. Она вышла замуж за человека, которого решила, что любит, забыв свою истинную и настоящую любовь из детства, она думала что, родив ребёнка – сможет жить как все, хоть немножечко жить как все. Она хотела играть в добрых и светлых фильмах с хорошим концом, но мода была другой, все больше трагических ролей, вторая третья, четвертая – Клэр чувствовала, как теряет себя и понимала – уже поздно что-то менять.

На самом деле был один день, когда она вдруг поняла, что больше никогда не станет прежней, что все осталось позади, что она не успела, всю жизнь боролась сама с собой и старалась нравиться людям, сначала матери, которую любила, которая её приучила любить людей. Клэр любила их так, по-особенному, что невольно и они любили её. Она была должна им нравиться, она чувствовала, что теряет себя. Когда-то давно она уверила себя, что хочет этого, потому что, захотев этого по-настоящему ей стало легче терпеть и делать то, чего раньше она боялась, полюбив свой самый страшный ночной кошмар – выступление перед толпой ожидающих чего-то от неё глаз, пересилив себя, сломав свой слабый характер и заменив его на стойку от софита Клэр сделала то чего хотела от неё ожидавшая славы и возмещения вложенных средств от дочери родная мать.

Она на самом деле боялась эту роль. Потому что чувствовала в ней какую-то темноту. Только свою, она всегда погружалась в игру, а сейчас – боялась окунуться не то чтобы полностью, сунуть в ледяную воду девушки в маске игравшей тысячи ролей один лишь пальчик на ноге. Игравшей для друзей, для родителей, супруга и убеждавшей себя что играет для себя.

Забеременев, Клэр почувствовала внутри себя черную дыру которая грозила вырасти больше души её жалкой и никчемной жизни – она готовилась родить еще одно существо в этот мир масок и фальшивых истерик, радостной фальши и лживых признаний. Научившись чувствовать что-то по желанию своему Клэр все больше понимала что чувства на самом деле пусты, что они лишь маска какого-то холодного и темного карнавала который правит миром людей.

Беременной Клэр бродила по городу, который не узнавала, но который иногда узнавал её. Ей казалось что-то страшное случится – едва родится ребенок. Она слушала советы врача, она не хотела делать аборт и не хотела рожать. Муж бы не согласился и мать и это пятно – пятно на почти идеально сыгранной репутации, в ней были темные пятна но они были нужны потому что светлая репутации фальшь, нужные пропорции соблюдены, мама вырастила идеальную куклу-дочь которая научилась делать лучше всех людей на свете то чего от рождения боялась как огня.

Играть.

С собой и чувствами своими, смотреть в глаза людей и говорить то, чего не чувствует нельзя – они натренированы распознавать такую ложь, нужно почувствовать, научиться запускать в себе любую траекторию любого чувства по желанию – а потом им говорить…

Лгать. Им. Убедительно, так чтобы они верили. Им хочется верить твоей лжи, ты обязана ложь замаскировать под истину так искусно, чтобы они поверили ей, ты должна играть! Убедить себя, что тебе хочется сыграть эту роль, чтобы еще немного порадовать тех, кто дорог. Убедить, что они дороги тебе и радовать, радовать их. Потому что это хорошо, это правильные поступки в правильном обществе полном правильных от всего так быстро устающих людей. Клэр никогда не хотела быть плохой, давным-давно в детстве она попробовала убежать из дома, но видя страдания которые изображали лица родных – поняла, что сделала что-то неправильное, и нет ей прощения. В детстве ей убедительно доказали что убегать от мира взрослых нельзя, что этим она доведет мать до суицида, что она плохая девочка, что о ней беспокоятся а она самовлюбленная эгоистка. Клэр чувствовала в себе желание сделать все назло и в то же время понимала – именно этого они и ждут, говоря что она плохая, они хотят видеть плохую Клэр чтобы было кого бить и на кого кричать часами, кого запирать в комнате, этом им просто нужно. Они говорят – ты плохая, смирись – и ждут, пока зло их слов станет злом твоей жизни. Они шепчут тебе на ухо – разве ты не понимаешь, это твоя роль, все уже решено за тебя, ты плохая девочка Клэр ты должна опускаться быть примером для других детей, которые вырастут лучше чем ты а ты сгниешь в подворотне потому что хочешь убежать от таких хороших родителей. Клэр осталась. Она больше никогда не думала о побеге хоть и ощущала как её душит мир семьи и мир друзей семьи, тот мир в котором она вынуждена была общаться. Рано она стала хорошей разгадав скрытый план по собственной стигматизации, чтобы навязать ей плохую судьбы они преуспели в каждодневной нервотрепки скандалах разводах, ударах об трубу и множестве криков на ухо, когда Клэр спит закрывшись подушкой – чтобы она просыпалась от того что мать кричит на неё. Клэр поклялась себе все сделать для них чтобы не было ничего в чем её можно было упрекнуть она назло их жеванию сделать из неё неудачницу станет удачливой во всем не окажется преград для неё. Ведь в душе Клэр есть тайна о которой не узнает больше никто, теперь уже никто. Сжав тайну двумя руками как крестик она пойдет с ней по жизни. Жадно участь тому чего от неё хотят. Может быть, когда-нибудь – она сделает для семьи достаточно чтобы они признали её вклад в семью и отпустил и Клэр на свободу. Но это должно оставаться тайной, как план побега заключенного спрятанный под изображением на стене её камеры. Клэр Дюпон в Шоушенской тюрьме имени Мамы и Папы. Свобода для ребенка в этом мире запретна, для взрослого – стоит слишком большого непонимания со стороны близких людей. В двадцать пять лет она смотрела на мир глазами ребенка, в которых отражалось то невинное непонимание действительности то мудрость то жизненная энергия о которой плавилось стекло, все что им нужно было – было в них, она горела, горела на свету. Этот мир не прощает тех, кто живет не по его правилам. Не быть плохой, Клэр никогда не хотела, чтобы кто-то из тех, кто ей дорого подумал, что она плохая, что думает только о себе, она хотела думать о них, жить для людей. Люди хотели мимолетного наслаждения, все, что им нужно было – её игра, она могла дарить им радость. Не дай им устать от себя так быстро. В тебе есть тайна – пусть они касаются её рукой, смотря за игрой, твоей драгоценной игрой, Клэр! Лгать себе, снова и снова заставлять себя чувствовать любовь, счастье, горе и обиду, страшное – она умела, лишь подумав о нем вызывать катарсис у себя. Она плакала счастливыми слезами, и даже волосы вставали на загривке. Она была богиней кадра.

Клэр правда не хотела кончать с собой, но когда она однажды забрела на крышу, оказалось, что за ней следил детектив нанятый мужем по совету лечащего врача. И он не дал ей подойти к краю. Она кричала. Что край спасет её и прыгать она не хочет!

Но ей не дали.

Она почувствовала путы, которыми сковала её жизнь. Клэр себе не принадлежала. Слишком дорогая, слишком много в ней вложили денег, опеки, затраченного времени и той настоящей любви, которой сама Клэр не знала, а едва почувствовав край – отказалась. Ради них, их мира, мира в который её тянула семья.

Им было мало. Им всегда было мало, какая разница что чувствовать и что имитировать чувствуя снова и снова – оргазм или катарсис. Клэр не могла найти даже утешения в саможалении, ведь она не была даже шлюхой, она была игрушкой дьявола толпы. Этих взглядов которые желали чтобы она им служила, чтобы её душа горела в кадре, чтобы снова и снова она менялась и показывала им совершенно разную себя. Чтобы не было в ней фальши она меняла снова и снова себя, пока не осталась одна.

Слишком поздно было начинать жить для себя. Никто бы не понял и не оценил. «Сломалась», сказали бы они. Это как строить всю жизнь дом, а потом понять что он никому не нужен. Клэр слишком сильно и долго жила так как хотели от ней окружавшие её люди и не могла больше принадлежать себе, она должна была продолжать начатое и делать то что им хочется. Любить свои созданные образы до конца. В первую очередь мать. Мать и муж, и много-много таких увлеченных своей жизнью людей. У них она была, а Клэр играла роли которые никто не запомнит, она была той кто нужна, сегодня, завтра и может быть послезавтра.

За месяц до родов Клэр аккуратно перерезала себе вены в ванной но сделала это как-то неправильно и кровь быстро остановилась. Это скрыли, мать настояла, это был неправильный ход, слишком дешевая репутация – так она сказала. «Ты дешево сыграла с перерезанными венами, ты не дешевка, ты дорогая, ты – моя…»

Когда-то внутри у неё была тайна, за которой а хотела идти всю свою жизнь, было что-то такое о чем она боялась рассказать кому – бы то ни было. Даже свое матери, так и хотела, сказать всем миру

«Я люблю!!! Я правда ЛЮБЛЮ!!!»

Теперь она поняла – что это будет фальшь, она больше любит, потому что слишком много раз испытывала это чувство к разным людям в кадре и вне его. Чтобы понравиться поклонникам, чтобы порадовать мать и её друзей и друзей друзей, она была сильной независимой женщиной – но это была игра, была ранимой и невинной – это была игра. Она не хотела ни силы ни слабости, она хотела бежать отсюда куда глаза глядят, но понимала что побег из тюрьмы сладостной детства запоздал на пару десятков лет и теперь эти стены стали родными.

Страшно было в них узнавать свое прошлое.

В Клэр не осталось ничего святого, ничего от той прежней девочкой, которая впервые испытывала доселе незнакомое чувство и считала что оно только её. Она сама закопала её и забыла место, где похоронена была девочка, которая любила Т. Г. Самым простым выходом было удариться в депрессию сорваться и натворить дел, начать употреблять наркотики и как-то облегчать свою загубленную жизнь. Она боялась. Боялась понравиться им такой, боялась что они заставят ей делать это снова и снова. Боялась, что начнут петь дифирамбы её падению, она слишком высоко залезла, чтобы падение не было встречено с овациями толпой. Она боялась, боялась этот мир, который выбрал её. В толпе она не различала больше лиц – лишь одна улыбка виделась ей на всех, словно улыбка чеширского кота слагалась их возгласов и вспышек, взглядов и взмахов рук.

Зимой родилась девочка, Клэр с мужем решили назвать её Хизер. По-крайней мере это хотела помнить Клэр. Но все было немножко не так. Всегда была разница между реальностью и её мастурбационными воспоминаниями, некогда заменившими настоящую любовь от которой её заставила отказаться идеальная жизнь, построенная и спланированная матерью.

«Хорошая актриса может сделать все что угодно со своим телом, гениальная – все что угодно со своей душой», так говорила мама и Клэр заместила так и не сказанные миру слова о любви настоящей тысячами ложных признаний в чем угодно, она действительно умела это и когда-то наслаждалась возможностью хвалиться перед такой требовательной матерью, она действительно когда-то наслаждалась тем, что была особенной, что могла сделать то что говорила ей мать, там где другие увидели бы просто философскую формулировку Клэр узрела возможность длят ого чтобы сделать мать счастливой.

Она научилась играть со своей душой. Она верила что может сохранить в себе осколки одной встречи в детстве что они пролежат там всю жизнь и раз Клэр так и не смогла признаться ни ему ни миру в том что он существовал – пусть так и останется под розой сокрытые дни детства. А потом прошли годы и оказалось что эта память не значит больше ничего, что Клэр уже не чувствует того времени, она другая и не может вернуться и нет убежища в душе куда закрыт доступ этому требовательному и жаждущему наслаждений которые она ему давала миру.

Кошмар ада, в который Клэр погружалась, был написан кровью на её душе. Она забыла. Она испугалась не фальши которая пришла на место истинным чувствам, она испугалась того что истинных чувств никогда в ней не было, потому что все истинные чувства – лишь случайная фальшь. И ракушка в её душе, куда она положила два счастливые дня жизни из детства оказалась на проверку пустой.

Иногда это казалось сном.

Вторую свою «дочь» — Теххи – Клэр почти не помнила. И каждый раз плакала в плате, пытаясь вспомнить её лицо. Она просила сделать тот самый обещанный судом укол, «писала письма» – но ей отвечали отказом. Её стремление к смерти говорило в умах врачей лишь об отклонении от нормы и только.

Макс. Его звали Макс – не мужа, которого Клэр тоже не помнила. Это случилось за десять лет, до того, как её положили в больницу. Эти десять лет напоминали зайчик солнечный в кромешной темноте, размытый и издевающийся, словно ухмыляющийся с каким-то садизмом.

-Я все, что у тебя есть. – Твердил он, отскакивая от мыслей цветка наркотического безделья. Клэр всегда ненавидела наркотики, наркоманов, она боялась – они могли навредить. А теперь сама была пристегнута в палате и не могла собраться с мыслями днями, неделями, а может и месяцами, а когда собиралась…

«Хорошо я не буду пытаться покончить с собой, я же не эгоистка какая, понимаю что вы меня любите и вам будет плохо без меня», сказала она Им.

«Боже», думала на в ту ночь не веря что это произошло и с ней и не часть это сценария и завтра на не проснется поняв что все ушло и сценария больше нет и играть детоубийцу не нужно. Она ведь её сыграла – мать, убившую собственную дочь. «Зачем вы заставили меня остаться, посмотрите, я теперь точно никуда не смогу уйти…», шептал она.

-Нет, — говорила она самой себе смотря сквозь стеклянный фасад дома на звезды, которые мерцали – такие далекие от людей и безучастны, — это игра, это всего лишь игра, мне нужно выспаться хорошенько я просто устала, завтра я как-нибудь придумаю что сделать, чтобы Хизер не плакала, почему я не такая как все, почему я не могу заставить умолкнуть визжащую дочь, когда у всех получается? Мне далось невозможное, я научилась делать лучше всех на свете то что у меня никогда не получалось, я прошла через весь этот ад бесконечных тренировок собственной пластилиновой души не для того чтобы так все закончилось. Мне просто нужно выспаться…

Хизер просто оплакала слишком громко и Клэр устала играть роль любящей матери с глазами катарстического счастья в искрящихся полубезумных глазах.

Максимилиан был высокий и худой. Маленькая Хизер лежала в холодильнике, она была мертва. И в тот миг безумия, когда Клэр уже хотела снова достать тело, в комнате появился он. Прямо посреди – на ковре – стоял незнакомый мужчина и снимал перчатки с длинных тонких пальцев, заворожив, словно змея этим процессом молодую неудачницу-мать.

А Клэр чувствовала, что все идет не так еще давно. Тогда в роддоме поменялось что-то в муже, изменилось в ней самой. Эти три года напоминали дурдом. Хотя сказав другом «дурдом» Клэр покривила бы душой, ведь себе она твердила «АД»

Но ты не скажешь «Ад» никому, ведь ты должна быть наполнена иронией к происходящему всегда, ведь так им легче с тобой общаться. Сказать «Ад», значит просто начать ныть, они хотят, чтобы ты шутила над собой и принимала правильно их попытки помочь (если они вообще будут), склонив голову, выслушивала их соболезнования (они бывают обычно всегда?). Ведь главное – не ошибиться и правильно принять соболезнования, а чуть не доиграешь – и они примут тебя за сумасшедшую, но поймут и простят, если только твое сумасшествие не отразится страхом за свои жизни и за жизни их детенышей в их коровьих бессмысленных глазах. Главное – лишь чуть слегка не доиграть, не больше – иначе из-за страха они попытаются раздавить, ринутся всем стадом на больную самку, которая уже бессмысленна, но угрожает всем.

-Я Врач. – Сказал он голосом безучастного наблюдателя за скитаниями ежика в тумане, мягким и терапевтически-бархатным, в любой другой ситуации Клэр влюбилась бы в него тайно или явно, но сейчас это было дыхание тьмы, от которого в ней вскипала заслуженная злость.

-Да пошел ты!!! – Визжала Клэр, кидая в фигуру в черном все, что попадалось под руку. – Уходи, уходи, уходи!!!

Но он не ушел. Макс достал из холодильника тело Хизер и стал разворачивать, словно сверток с подарком. Аккуратно отделяя примерзшую к плоти ткань, он обнажил свернутое в эмбрион тело ребенка.

Она была маленькой, и рот её был открыт, светлые волосы вмерзли в лед, глаза окаменели. Они смотрели, но ничего не видели. Клэр как завороженная смотрела на свое дитя, которое задушила пять часов назад и положила в морозилку, а после, уставшая, легла спать, надеясь больше не проснуться.

Макс провел рукой по животу девочки, ощупывая его. От пальцев шел пар. После чего начал медленно раздеваться. Клэр хотела что-то сказать, но ничего не случилось – желание осталось желанием, а рот не открывался.

-Ш-ш-ш… — Макс приложил пальцы к её замершим губам. – Ты просто смотри.

Тонкие длинные пальцы, бледные, словно у трупа развели ножки Хизер в стороны и погрузились внутрь. Звуки, которые издавало тело девочки резали что-то внутри Клэр.

«Она же раскрошится», думала она, «замерзшее мясо хрупкое»

Из влагалища Хизер шел пар, лед испарялся, соприкасаясь с хладной на вид кожей Макса. Мужчина провел рукой по своему обнаженному члену и ввел его внутрь трупа.

«Это ад», решила Клэр, «во сне я умерла, теперь это не закончится никогда, я не смогу проснуться, ведь Хизер мертва»

Лобок у девочки покраснел и бедра тоже, живот дымился слегка, и тело казалось, даже дернулось, тая ото льда.

Вынув окровавленный орган, Макс повернулся к Клэр и наотмашь ударил её по груди. Из рассеченного сосца брызнула кровь, она текла по животу и капала с лобка на фаллос Макса, стекая дальше на пол.

Член снова погрузился в Хизер а Клэр не могла даже моргнуть. Пар изменился, стал кровавым. Кровь на полу рисовала узоры, зигзаги и основала три малых круга внутри большого.

Схватив Хизер за горло, Макс всадил в неё свой орган так, что раздался хруст, из глаз девочки брызнули слезы – простая талая вода. Клэр плакала внутри себя, но её глаза оставались сухими.

Потом Хизер вздохнула, дернулась, сказала что-то неразборчивое и снова затихла – повторно умерла.

-Твоя кровь. Ты не хотела её, так?

Макс смотрел на свои руки. Потом вздохнул и, не выходя из Хизер, вонзил в её живот свои пальцы.

Рот Клэр чуть приоткрылся, внутри себя она кричала, пытаясь разбить статую, которой стала, и уйти отсюда. Куда угодно – хоть в ад, главное – насовсем.

Макс посмотрел Клэр в глаза.

«В Аду покоя нет», сказали они ненавязчиво и с легким раздражением. «Там только война, ад в жизни – это тень той войны, лишь малая её часть, а война состоит из череды нелепостей, безрассудств и предательств»

Макс посмотрел на окончательно оттаявшее и теперь постепенно синеющее лицо Хизер. Сквозь приоткрытый рот и два ряда маленьких зубов был виден лиловый язычок.

Клэр увидела, что происходит сейчас внутри её мертвой дочери и почувствовала тошноту. Макс каким-то невообразимым образом пробудил все дремавшие и дожидавшиеся своей очереди яйцеклетки и горячее семя его залило яичники Хизер и оплодотворило. Все яйцеклетки сразу. Они стекали сейчас в матку, которая вспучивалась и растягивала зримо живот, по мере того как клетки начинали делиться. Там были миллионы зародышей – близнецов.

«Сейчас моя дочь взорвется», решила в каком-то первобытном и одновременно отстраненном ужасе Клэр.

А потом Макс убил их. Просто расплавил, принеся в жертву миллионы не родившихся жизней. В кухне мигнул свет. Хизер открыла глаза и закричала сиреной, её ноги колошматили залитый кровью и водой разделочный кухонный стол, на котором все происходило.

Хизер дышала.

Макс вышел из неё и подошел к Клэр. Посмотрел с каким-то странным, непередаваемым чувством в её лицо и сжал бедра руками. Он медленно зализывал запекшуюся рану на груди, а потом всадил. Ударившись головой об стену, Клэр выдохнула воздух, который держала в себе все эти долгие минуты. И тут же поняла, что путы стали гибкими, тянущимися, но не исчезли вовсе. Впереди её ждал другой ад – сладкий и спокойный, в который утащил её ночной посетитель.

Хизер дышала на столе. Не плакала, просто дышала, истекая кровью из раны между ног, глаз, ушей, рта, носа и множества пор на теле. Макс, выломав руки Клэр, раздирал ей внутренности, а она сладостно вдыхала эту боль.

Он вывернул руки в суставах и развернул тело Клэр так, что оказался сзади. Сжимавший в тонких сильных ледяных, плавящий пальцах кожу запястий, Макс сделал несколько сильных толчков, а потом кровать ожила. Красное полотно стало живым демоном, который прервал крик Клэр, заткнув, забив её рот, проникнув в желудок и дальше, дальше, пока не показался хвостиком бархата из ануса. Сверкнул в глазах свет, и пришла боль, в тот миг, когда расплавленный свинец залил лоно Клэр, она билась как ведьма с раскаленной грушей инквизиции внутри. Не издавая ни звука, молча, Клэр приняла в себя раскаленное семя Макса.

-Ты дура. – Сказал Сэр Макс, снимая цилиндр с полки. – В постели обнявшись, лежали Хизер и Клэр, девочка дремала, а мать смотрела сквозь пылающий ад из боли и наслаждения на мутную фигуру мужчины, уходящего из комнаты. – Благодарность, награду, мне, от тебя? В тебе дочь моя, я вернусь за ней. Прощай, человек ненасытный и страстный.

Йоши (Кен и Амэ)

Реклама

Об авторе Insomnia Night Alice

"Соня" и еще раз "соня", тринадцать лет но помню прошлые жизни ^_^" Безлунными ночами брожу по Городу Грёз и грызу людей о_О Эхо???
Запись опубликована в рубрике Истории Воспоминаний с метками , , , , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s